Главная arrow Все публикации на сайте arrow Моральный кодекс исследователя и нравственные основания научно-педагогической деятельности
Моральный кодекс исследователя и нравственные основания научно-педагогической деятельности | Печать |
Автор Редакция   
09.03.2012 г.

25 ноября 2011 г. в Институте философии РАН состоялся круглый стол журналов «Вопросы философии», «Высшее образование в России», «Человек» на тему «Нравственные основания научной и педагогической деятельности. Моральный кодекс ученого и преподавателя высшей школы».

Участниками заседания стали сотрудники Российской академии наук и профессора ведущих отечественных вузов. Среди них: Юдин Борис Григорьевич, чл.-корр. РАН, гл. редактор журнала «Человек»; Апресян Рубен Грантович, д. филос. наук (Институт философии РАН); Кузнецова Наталья Ивановна, профессор (Российский государственный гуманитарный университет); Порус Владимир Натанович, профессор (НИУ – Высшая школа экономики); Мирский Эдуард Михайлович, д. филос. наук (Институт системного анализа РАН); Мелик-Гайказян Ирина Вигеновна, профессор (Томский государственный педагогический университет); Викторук Елена Николаевна, профессор (Сибирский государственный технологический университет); Сенашенко Василий Савельевич, профессор (Российский университет дружбы народов); Медведев Валентин Ефимович, профессор (Московский государственный технический университет им. Н.Э. Баумана); Шестак Валерий Петрович, профессор (НИЯУ «МИФИ»); Шупер Вячеслав Александрович, д. геогр. наук, (Институт географии РАН); Пружинин Борис Исаевич, гл. редактор журнала «Вопросы философии»; Разумов Александр Евгеньевич, научный сотрудник (Институт философии РАН); Сапунов Михаил Борисович, гл. редактор журнала «Высшее образование в России»; Гогоненкова Евгения Аркадьевна, зам. гл. редактора журнала «Высшее образование в России»; Одинокова Людмила Юрьевна, ответственный секретарь журнала «Высшее образование в России».

Стенограмма публикуется в двух номерах журнала «Высшее образование в России», а также на сайте журнала «Вопросы философии».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 

М.Б. Сапунов: В следующем году нашему журналу исполняется 20 лет, и мы решили организовать серию круглых столов по проблемам подготовки научно-педагогических кадров. Недавно мы с руководителем журнала «Философские науки» посетили Новосибирский государственный технический университет, где прошел круглый стол о месте гуманитарного образования в образовательной программе технического университета. Материал будет опубликован в журнале «Идеи и идеалы». Сегодня вместе с журналами «Вопросы философии» и «Человек» мы проводим круглый стол на тему «Моральный кодекс ученого и преподавателя высшей школы». В настоящее время, в условиях коммерциализации и бюрократизации, массовизации и информатизации образования и науки, а также экспансии постмодернистских интерпретаций этих глобальных тенденций в стиле «краха университета» и «конца науки», данная тема приобрела особый смысл. Надо все-таки попытаться не утерять фундаментальные онтологические основания научной и преподавательской деятельности… Отмечу, что пять лет назад на базе нашего журнала состоялся ряд заседаний, косвенно связанных с данной проблемой (Например: Современный научный журнал в образовательном поле// Высшее образование в России. 2007. № 6, 7). Ранее совместно с Институтом человека РАН мы организовали не менее значимую дискуссию (Энциклопедия, энциклопедизм, высшее образование// Высшее образование в России. 2005. №8, 9). Формальным поводом для нынешней встречи послужило издание брошюры «Об этических принципах научной деятельности», подготовленное под патронатом Московского Бюро ЮНЕСКО. Как следует из подзаголовка, брошюра содержит аналитический обзор и проект Декларации для государств-участников СНГ (Об этических принципах научной деятельности / Апресян Р.Г., Кубарь О.И., Юдин Б.Г. СПб., 2011).

Рубен Грантович, может быть, расскажете об истории создания документа?

Р.Г. Апресян: Проект «Декларации этических принципов научной деятельности» – результат двухлетней работы небольшой экспертной группы, которую составили присутствующий здесь Борис Григорьевич Юдин, доктор медицинских наук О.И. Кубарь (Санкт-Петербург) и я. Идея создания нормативного документа, который мог бы быть основой нравственной оценки и моральной регуляции научной деятельности, принадлежит постоянной комиссии по науке Межпарламентской Ассамблеи СНГ. Инициатива была поддержана Московским бюро ЮНЕСКО, образовавшим эту экспертную группу. Во всем мире ширится движение по этической регламентации исследовательской и образовательной деятельности. В частности, большая работа в этом направлении ведется ЮНЕСКО. Она пока не завершена, т.е. не доведена до определенных нормативных документов (при том, что именно такая задача ставилась более десяти лет назад). В ЕС тоже ведется работа в этом направлении, и тоже пока без определенного результата в виде документа. Этот и аналогичный исследовательский и нормативный опыт был использован при подготовке проекта «Декларации этических принципов научной деятельности». Вместе с тем все мы хорошо знаем, что за последние 30–35 лет появилось немало кодексов исследовательской и образовательной этики. Они различны по формату, по набору принципов, по нормативной модальности. На деле имеющихся документов уже достаточно, однако нормативная работа продолжается. Думаю, что потребность в ней сохраняется потому, что каждый кодекс отвечает каким-то ситуациям, каким-то общественным, государственным и корпоративным запросам. Если посмотреть на предлагаемый к обсуждению проект Декларации, можно легко увидеть, что сказанное в нем отнюдь не экстраординарно по содержанию. Впрочем, нормативный состав и композиция статей по-своему оригинальны.

Значительное внимание в документе уделяется выражению ожиданий и – косвенно – формулированию требований в отношении не только научных работников, но и общества, государства. Прежде чем приступить к разработке собственно документа, мы провели небольшое исследование в форме опроса (в количественном отношении нерепрезентативного), который был направлен на выяснение состояния дел и состояния умов. Были получены ответы как от профессоров, так и, в большей степени, от государственных служащих, связанных с наукой, от работников аппаратов национальных академий наук. По полученным ответам можно в целом сделать вывод о невысокой степени готовности к этическому размышлению на темы науки. На уровне общих слов насущность этического регулирования исследовательской и образовательной деятельности признается, но вот представления о том, что является предметом регулирования, как оно должно или может осуществляться, довольно расплывчаты. Это обстоятельство заслуживает внимания. Этическая рефлексия событий общественной, политической или профессиональной жизни, как правило, не проводится в силу того, что у нас нет подобного навыка, у нас нет нормативных инструментов, с помощью которых такую рефлексию можно было бы осуществлять; этические аспекты общественной, политической, профессиональной жизни для нас слабо проблематизированы. Понятно, что проблематизация такого рода не вытекает из «обычного» нравственного опыта человека, она требует специальной работы. Приведу несколько примеров.

Например, плагиат. Какой бы реально ни была ситуация с недобросовестным цитированием, для исследователей, авторов проблема плагиата ясна. По опыту своей работы со студентами определенно могу сказать, что для учащихся младших курсов она не очевидна. Их приходится специально посвящать в эту проблему. Или принцип информированного согласия, актуализированный в последние десятилетия в биомедицинской этике, в исследовательской этике (по поводу экспериментов с участием людей). Он отнюдь не тривиален. Потребовалось много усилий - и исследовательских, и просветительских - в направлении актуализации этой нормативной проблемы для исследователей и врачей. Одна из проблем этического ограничения применения силы (понятно, что принцип ненасилия неуместен в деятельности военных, работников правоохранительных органов) – соразмерность масштаба применяемой силы, с одной стороны, угрозе, которой она призвана противостоять, а с другой – возможным положительным результатам от ее применения. Принцип соразмерности (пропорциональности), наряду с другими этическими принципами, ограничивающими применение силы, нуждается в тщательном разъяснении. Повторю, все эти принципы не очевидны для обычного морального сознания. Как и их применение. Тем более когда речь идет о нравственных конфликтах в профессиональных сообществах или в организациях.

Этическая рефлексия необходима прежде всего относительно существующего положения дел в науке, в образовании. Этическая регламентация научной и образовательной деятельности должна вводиться и развиваться при ясном осознании существующих социально-нравственных проблем в этих областях. Проблем, как известно масса. Одна из основных касается низкого социального статуса ученого, преподавателя, усугубляющаяся возрастающей ролью, которую играет в науке и образовании бюрократия – министерская, академическая, университетская. Низкий социальный статус обусловлен в первую очередь низкими расценками оплаты труда. В последние годы они в чем-то повышаются, причем громогласно, а в чем-то подспудно снижаются. Явным лицемерием является заявляемая министром науки и образования сумма в 25 тыс. руб. в качестве средней оплаты труда преподавателей в университетах, которая выводится с помощью гнусных бухгалтерских ухищрений. В то же время известны средние уровни зарплат работников ректората и вспомогательных служб университетов. Достаточно пролистать форумы, где молодые преподаватели вузов обсуждают эти проблемы, чтобы понять их социально-нравственную значимость. Это вопрос социальной справедливости. Нельзя закрывать глаза на то, что принятые нормы педагогической нагрузки не оставляют возможности преподавателям, в особенности молодым, для образовательного и творческого роста. Как и на то, что существующая система финансирования университетов не позволяет преподавателям проводить независимую политику в контроле и оценке знаний студентов.

Возьмем такую важную сторону научной деятельности, как защита диссертаций и получение ученых степеней. Критерии оценки диссертаций за последние два десятилетия резко упали. Ситуация усугубляется тем, что моду на получение ученых степеней взяли себе чиновники, законодатели, бизнесмены. Кто-то покупает диссертации, кто-то задействует административный ресурс. При этом ректораты отнюдь не заинтересованы в отстаивании одной из высших добродетелей академической этики – академической независимости. И это – политический вопрос. Девальвирование ученой степени можно было бы приостановить при наличии высшей политической воли – посредством этического или правового признания недопустимости претензий на получение ученой степени соискателями, не ведущими научные исследования или преподавание. Эти вопросы не затрагиваются в проекте «Декларации», но значительную часть статей составляют требования (в форме дескриптивных этических констатаций), которые обращены к обществу и государству. Мне кажется, как в медицинской этике произошла перемена с появлением биоэтики, так и мы переходим от того, что называлось «этикой ученого», к этике научной деятельности. Таким образом, агентами этой деятельности и, соответственно, объектами этических требований оказываются не только ученые, но и все, кто вовлечен в научную деятельность и в ее обеспечение.

Хотя статьи предложенного нормативного документа носят обобщенный характер и универсальны в том смысле, что национально не локализованы, для тех сообществ, в которых они принимаются, они должны осознаваться как отклик на реально существующие конфликты. Такого рода документы должны разрабатываться в дискурсивном процессе, который развивается по поводу конфликтов, существующих в данном сообществе. Между тем нередко кодексы такого рода (например, университетские) становятся элементом PR-работы, проявлением имиджевых, и в этом смысле симулятивных, действий. Иногда это видно очень хорошо, иногда это завуалировано, но в подавляющем большинстве это легко удостоверяется испытанием такого рода нормативных начинаний только по одному критерию: в какой степени принимаемый нормативный документ оказывается институционализированным, иными словами, в какой мере его существование обеспечивается процедурно, с участием этических комиссий, этических уполномоченных и т.п.; если возникает конфликт, дается ли ему простор самими членами сообщества и куда/к кому они обращаются для поддержки/посредничества в разрешении этого конфликта – в дирекцию, профсоюз или в какую-либо специальную институцию, которая должна этим заниматься? Это – важный показатель. В девяти случаях из десяти мы не обнаружим институциональной поддержки. Так что предстоит большая и разносторонняя работа, направленная на улучшение действенности уже принятых документов такого рода.

Б.Г. Юдин: Я хотел бы дополнить сказанное здесь Рубеном Грантовичем, поскольку мы вместе работали над этим документом. Текст проекта декларации, опубликованный в брошюре, – это не окончательная версия. В октябре в Санкт-Петербурге на Межпарламентской ассамблее СНГ, в комиссии по науке и образованию, обсуждался уже несколько измененный по сравнению с опубликованным вариант, проект был одобрен, и в марте 2012 г. он будет рассматриваться уже на заседании Межпарламентской ассамблеи СНГ. На сайте ЮНЕСКО (unesco.org) размещены английская и русская версия документа.

Здесь совершенно справедливо говорилось о сопротивлении со стороны административных структур, но ведь и само научное сообщество очень часто против такого рода документов, особенно большого объема и обладающих большой юридической силой.

Немного предыстории. В 2005 г. на Генеральной конференции ЮНЕСКО обсуждался вопрос о разработке декларации об этических принципах ученого. Конференция не поддержала эту идею, констатировав таким образом, что ни политические круги, ни мировое научное сообщество пока не готовы к принятию такого рода глобального документа. Вместе с тем было рекомендовано продолжить работу в этом направлении.

Приведу другой пример. В 2010 г. на весьма представительной 2-й международной конференции по добросовестности в исследованиях, проходившей в Сингапуре, обсуждался документ об ответственном проведении исследований. После весьма острых дискуссий было решено, что текст декларации о принципах ответственного проведения исследований должен быть кратким, объемом не больше одной страницы. При этом, как и полагается в таком документе, как декларация, основные принципы в ней провозглашаются, а не прописываются жестко. При работе над проектом декларации для стран СНГ мы учитывали положения сингапурской декларации.

В.А. Шупер: Что вы можете сказать нам, ученым, чего мы сами не знаем?

Б.Г. Юдин: У нас не было задачи учить ученых. К тому же эту работу не следует рассматривать как некую одномоментную акцию, речь идет о создании атмосферы, о том, что этические принципы и нормы следует не просто «иметь в виду», но так или иначе делать их объектом рефлексии в рамках научного сообщества, да и в более широких кругах общественности. Дело далеко не всегда сводится к принятию какого-то решения. Скажем, у нас в Институте философии рассматривался вопрос о конкретном плагиате. Серьезных решений Ученым советом принято не было, но само обсуждение имеет значение для дальнейшего.

Р.Г. Апресян: Как я говорил, этот документ готовили три эксперта, среди которых два философа (причем один – с базовым научно-техническим образованием) и один медик. Такого рода кодексы далеко не всегда составляются «записными» этиками. Работа по обеспечению рефлексивного процесса и выработке норм осуществляется самими сообществами (бизнес-сообществом, научным, юридическим, медицинским, инженерным и т.д.). «Записные» этики могут выступать при этом в роли экспертов-консультантов. Порой возникает вопрос: мол, зачем нужны кодексы, если есть уголовный кодекс или библейские заповеди, наконец, совесть человека? Дело в том, что любая специальная деятельность имеет свою логику в постановке целей, выборе адекватных средств. И эта логика может противоречить интересам общества (в случае коммерческой деятельности это очевидно). Выдвижение в качестве задачи этической рефлексии и далее регламентации и кодификации специальной деятельности призвано снять конфликт между узкопрофессиональными, узкокорпоративными интересами и интересами общества. Это во-первых. Во-вторых, нормативная ясность необходима и для этического разрешения внутрипрофессиональных, внутрикорпоративных конфликтов. Нельзя исключать возможность того, что нормативно-этические документы могут становиться инструментом репрессии в руках администрации. Об этом свидетельствует опыт не только нашей страны, но и развитых демократических стран. Однако смысл этико-нормативных документов в другом – в обеспечении гармонии между интересами общества и интересами профессии.

Н.И. Кузнецова: Вспоминаю, как много лет назад, еще в советские времена, мы обсуждали вопросы этики научной деятельности, а Вячеслав Александрович Шупер в своем выступлении перевернул поставленные проблемы и сказал, что начинать надо не с вопросов об ответственности ученых, а с вопросов об ответственности общества перед научным сообществом. И это было для большинства собравшихся неожиданным, поскольку условия, в которых мы тогда работали, не были столь катастрофическими, как сегодня. А сегодня – и это очевидно – надо начинать с ясных формулировок об ответственности общества и государства за развитие науки и образования. В этом плане замечу: Декларация, о которой идет речь, составлена корректно, и в ней зафиксировано, что общество и государство ответственны за цели научного развития и обеспечивают партнерское отношение к науке. Меня очень порадовало, что буквально первый раздел Декларации называется «Общество и государство», где это прописано.

Однако по ряду причин, и это отметили оба докладчика, предложенный этический кодекс – не закон и не регламент какой-нибудь! – вызывает отторжение, и в первую очередь не у политиков и администрации, а именно у научного сообщества. Хочу для начала сосредоточиться именно на этом пункте. И как представитель научного сообщества, и как вузовский преподаватель объясню, почему сам факт составления этой Декларации у меня сразу вызвал внутреннее отторжение, которое я должна была подавить, чтобы просто внимательно прочитать предложенный текст.

Ни для кого не секрет, что мы поставлены в исключительно аморальные условия. Это касается прежде всего работы в вузе, в академической науке ситуация несколько лучше. Что заставляет меня все время думать: этично ли я себя веду? Все мы здесь собравшиеся прекрасно понимаем, что я не могу отчислить нерадивого студента. Каждый раз, когда я ставлю ему «три» (когда надо «два») или «четыре» (когда надо «три»), я должна оправдываться сама перед собой. Мы, педагоги вузов, поставлены в такие условия, что «этичное» в привычном смысле слова просто несоблюдаемо. В широкой панораме человеческой жизни такие ситуации, к сожалению, постоянно присутствуют, но мы стараемся всячески их минимизировать. А теперь речь идет о моей ежедневной профессиональной деятельности!

Что же получается? Мои же коллеги хотят с меня взять, можно сказать, клятву, – ведь эта Декларация – не юридическое предписание, это обязательство высшего порядка, – и мне в первый же момент хочется сказать: «Уйдите, уйдите! Пусть сначала изменится ситуация! Я не хочу быть клятвопреступницей!» Поэтому вопрос об этическом кодексе нашей профессии действительно чрезвычайно острый – не только в политическом смысле, но и для нашей повседневной жизни, для нашей совести. Я читала и думала: «Вот это я подпишу, это тоже подпишу и это подпишу». Кажется, на 99% я готова подписать предложенный текст, но только тогда, когда общество и государство позволят мне попасть в те условия, когда я буду чиста перед требованиями собственной совести.

М.Б. Сапунов: Надо бы договориться о языке нашего обсуждения – он может быть философский, культурологический, политический и т.п. Я хочу напомнить, что наша тема традиционна для социологии науки. Давайте послушаем Эдуарда Михайловича Мирского.

Э.М. Мирский: На мой взгляд, такие документы дают некую инструментальную опору. Совсем недавний случай. Вполне сложившийся проходимец и весьма высокий чиновник обрадовали мир очередным изобретением нового фильтра… Общее собрание Академии наук ничего не может с ними сделать – нет ни одного документа, на который можно опереться.

В.А. Шупер: Нужна экспертиза комиссии по лженауке!

Э.М. Мирский: Во-первых, комиссия по лженауке не имеет статуса научных экспертов. Для того чтобы эта комиссия имела какой-то статус, это должно быть прописано не только в этическом, но и в некотором более широком псевдоправовом контексте. Любители торсионных излучений, успешно связанные с бывшей оборонкой, хотят получить деньги на исследования, желательно не проводя самих исследований, поскольку имеют дело с ненаблюдаемыми феноменами. В этом контексте обсуждение этих проблем и принятие пусть общих и слабых документов, на мой взгляд, играет определенную роль.

Я думаю, все страсти по поводу того, что даст такого рода документ естествоиспытателям, инициированы не столько дисциплинарными, сколько географическими различиями. В связи с отсутствием в отечественной науке полноценных профессиональных институтов научного сообщества, наша естественно-научная элита вынужденно паразитирует на тех средствах самоорганизации, коммуникации и т.п., которые в ее распоряжение предоставляют международные научные общества, практически устраняясь от тех проблем, с которыми связано развитие институтов сообщества. И поэтому в нашей провинции все обсуждаемые проблемы как бы не выходят за рамки особо скандальных эпизодов.

К сожалению, во вступительном слове Рубен Грантович упустил из виду некоторые принципиально важные события, которые и привели в настоящее время к работе над документами типа предлагаемого кодекса. Во-первых, обеспокоенность, а затем и тревогу по поводу массового и все растущего числа нарушений научного этоса первыми высказали отнюдь не философы и социологи науки, а представители естественно-научной элиты (члены редколлегий “Nature”, “Science” и ряда ведущих дисциплинарных журналов). Во-вторых, меры оперативного плана («Найти и наказать!» и т.п.), предпринимаемые профессиональными научными обществами и государственными органами, оказались неэффективными. В-третьих, в этой связи обратились к анализу тех кодексов поведения исследователей, которые уже давно существуют в отдельных областях науки и, как считалось, обусловлены их спецификой. Следующим вполне логичным шагом были попытки создать некий универсальный документ, в котором характеристики этоса подкрепляются некоторыми этическими и псевдоправовыми чертами.

С результатом одной из таких попыток мы и имеем дело в предлагаемом документе.

И.В. Мелик-Гайказян: Как-то в совете, в котором я выполняю обязанности председателя, была «завалена» диссертация партийного и государственного функционера регионального уровня. Мы хорошо понимали, что за этим последует и каким ресурсом – временем – мы за это расплатимся. Тем не менее в нашем совете этот человек степень не получил. Эта работа «прошла» в другом совете, но это уже не наша ответственность. Есть ВАК, который призван отслеживать такие вещи. Это был большой урок, и теперь я понимаю, каким количеством необратимо уходящего времени надо будет расплатиться за те решения, которые продиктованы сознанием своей ответственности, а не своих желаний. Второй пример. Мой докторант, настолько страстно желавший получить ученую степень, что упускал из виду необходимость добросовестного выполнения работы, оценив свои шансы защититься в одном из трех советов в Томске, «метнулся» в другой город, где представил свою диссертацию как выполненную уже там. Я ответственно написала отзыв на автореферат, указав на недобросовестное заимствование результатов, но совет принял положительное решение. Мною был подготовлен и направлен объемный материал в ВАК с обоснованием недобросовестного заимствования в автореферате этого соискателя, но работа была утверждена. И это опять урок – теперь мне понятно, какой ловкостью выдается желаемое за действительное. В связи с этим актуальным является вопрос: овладеть ли этой ловкостью, эквилибристикой в истолковании всякого рода формализмов и довести это дело до конца или утешить себя, что жизнь одна и не стоит время этой жизни тратить на то, что уже считается в порядке вещей? И третий пример, связанный с первыми двумя. В университете, где мой ловкий бывший докторант уже стал заведующим кафедрой, напротив административного корпуса есть лавочка, где студентам продают решенные контрольные, выполненные курсовые и дипломные работы.

Все три примера иллюстрируют актуальность почти гамлетовского вопроса: оказывать ли сопротивление складывающейся ситуации или презреть несовершенство окружающей действительности и заняться интересными для себя делами?

Как выпускник географического факультета МГУ, прекрасно знаю, что выживет только то сообщество, та экосистема, которая побочные продукты своего функционирования, отходы своей жизнедеятельности сумеет сделать материалом для создания экологических ниш более высокой размерности. Экосистема, чтобы выжить, должна обладать конденсирующей мощностью. Как говорится в одной рекламе – надо вовремя избавляться от лишнего. Поэтому я уверена, что этический кодекс нужен не государству и не обществу, а научному сообществу и нам, если мы не хотим, чтобы нас все время ставили перед выбором: тратить время или закрыть глаза на непотребные поступки. Сейчас так размыты рамки научной деятельности – в силу смены стиля научной деятельности и университетского преподавания, – что эта тема мне представляется остроактуальной. В конце концов, есть такое понятие, как репутация ученого, и от нас зависит, числим ли мы в научном сообществе людей, утративших эту репутацию.

М.Б. Сапунов: Коллеги, нам нужно двигаться вперед. Личный опыт, конечно, очень важен, но важно и концептуальное продвижение. Владимир Натанович, Вам слово.

В.Н. Порус: Прежде всего, я бы отказался от этакой академической благостности нашего обсуждения. Ситуация, на мой взгляд, кричащая, а мы обсуждаем вопрос в значительной степени формальный: нужен или не нужен еще один документ, так или иначе кодифицирующий этические принципы. Я приведу два примера – зарисовки из жизни. Они мне нужны, чтобы затем высказать свое мнение относительно самой идеи кодификации. Пример первый касается моего друга и сотрудника профессора Владимира Карловича Кантора. Он сам рассказал об этом в интервью, опубликованном на сайте Высшей школы экономики. Он приводит случай, который может вызвать как улыбку, так и горькие слезы. Работая над очередной темой, Кантор имел неосторожность (или смелость!) поделиться своими соображениями (еще не опубликованными) на лекции со студентами философского факультета. Через некоторое время одна студентка сдала ему курсовую работу, где был воспроизведен его рассказ. Тогда Владимир Карлович возмутился: «Это же я сказал, а Вы без кавычек приводите это как свою работу!» – на что девушка возразила: «Ну, а Вы где это взяли? Наверное, из Интернета». Расстроенный Кантор побежал дописывать свою работу и вскоре опубликовал ее, с тем чтобы никто не мог сказать, что он списал ее у этой студентки.

Случай второй – тоже из жизни. Совсем недавно группа студентов МГУ провела мирную сходку на территории университета. Студенты протестовали против того, что некие «лидеры» гуртом записали их в так называемый Народный фронт. Эти студенты были недовольны тем, что их не спросили, и высказали свое несогласие. Появилась группа молодцов в полицейской форме и без оной, которая грубейшим образом разогнала студентов, применяя к ним (фактически – детям), жесткие, чтобы не сказать – жестокие, методы. Ни один преподаватель МГУ не выразил своего возмущения. Единственная реакция последовала от ректора, который написал слезное письмо с просьбой освободить детей с обещанием принять по отношению к ним воспитательные меры.

Что общего у этих совершенно разных примеров? Я бы сказал так: произошла культурная катастрофа, в частности катастрофа моральная, и попытки сейчас кодифицировать принципы морали в стенах университета, в научных учреждениях напоминают мне попытки создания реестра обломков разрушенного здания с неясной целью. На обломках ставится маркировка: «Этот обломок хороший, а вот этот не очень». То есть происходит прикрытие реального положения вещей рассуждениями о том, нужна или не нужна кодифицированная система этических принципов.

Проблема совсем в другом. Для того чтобы ученые отделяли добро от зла, плевелы от зерен и козлищ от агнцев, вполне достаточно здравого смысла, имеющегося опыта и действующего законодательства. Но я говорю о моральных оценках. Я согласен с Наталией Ивановной, что мы все оказались в очень сложном положении. Когда я ставлю незаслуженные оценки, когда я не поднимаю руку, когда ее нужно поднять, и поднимаю ее, когда ее не нужно поднимать, исходя из соображений личной безопасности, конформизма, да просто из трусости, – чем, в сущности, я так уж отличаюсь от обыкновенного проходимца, обделывающего свои делишки под молчание или даже одобрение коллег? Кто из нас может искренне считать себя образцом этического поведения как в науке, так и в педагогической деятельности? Тогда вопрос: а что можно изменить с помощью кодекса? Не является ли он некой пародией на моральный кодекс строителя коммунизма, который, я помню, в 70-х гг., кроме издевательской ухмылки, никакой реакции не вызывал? Его вклад в дело «строительства коммунизма» в нашей стране был так жалок и смешон, что мог только дискредитировать как саму идею коммунизма, так и идею участия в нем.

Я думаю, что сейчас актуальна не проблема формальной кодификации моральных принципов современного научного сообщества, а совершенно иная проблема – создания образцов морально-этического поведения как в деле преподавания, так и в научном исследовании. Эта проблема не может решаться какими-то универсальными рецептами, за несоблюдение которых человека могут лишить морального права участвовать в такой деятельности. Такие образцы создаются всей жизнью, они создаются общественным мнением (по «гамбургскому счету», если угодно), – когда стыдно поступать скверно в присутствии уважаемого человека. Не кодификация, а пропаганда моральных поступков, даже просто сообщение о них – вопреки сложившейся традиции, когда моральный человек выглядит «лохом» и неудачником по сравнению с теми, кто обходит острые углы при столкновении морали с жизнью. Вопреки культурной катастрофе, уже случившейся, но еще должным образом не осознанной, вопреки атмосфере разложения, необходимо всеми способами (их, вообще говоря, очень много, и они не забыты!) поддерживать те образцы, которые могут стать ориентирами.

В.П. Шестак: А почему Вы считаете, что плохих примеров множество? Почему Вы считаете, что это массовое явление? Разве мы проводим кодификацию из-за растущего числа примеров? Я не понимаю, почему у нас средний уровень скоро сдвинется влево. Вы предлагаете создать «аллею славы»?

В.Н. Порус: Общая ситуация в высшем образовании и в науке с моральной точки зрения просто катастрофическая. Доказывать это я считаю неуместным, потому что это все знают. Что касается примеров нравственного поведения, то их не так мало, чтобы о них можно было забыть. Я не употреблял термин «аллея славы» и говорю не о формальном, а о реальном внедрении в сознание современного ученого и преподавателя того, на что можно ориентироваться, чему можно посвящать жизнь, и того, с чем можно сравнивать свое собственное поведение.

Н.И. Кузнецова: Я бы поддержала идею «аллеи славы» ученых и педагогов. Не так давно я выступала в «Библио-Глобусе», где был разговор про Ломоносова. Раньше у нас издавались книги об ученых. Сегодня главный редактор серии ЖЗЛ сказал: «Господа, вы должны иметь в виду, мы практически не выпускаем биографии ученых. Эти книги не раскупаются». Это еще один штрих к катастрофе.

Б.Г. Юдин: Я хотел бы сказать несколько слов. Зачем надо так жестко противопоставлять кодификацию и образцы? Вполне допустимо сосуществование и того, и другого. Приведу пример. В 1947 г. в Нюрнбергском процессе, который судил исследователей, проводивших бесчеловечные эксперименты на узниках концлагерей, участвовали два американских эксперта-медика. Судьи в какой-то момент предложили им сформулировать конкретно те этические нормы, которые нарушались в этих исследованиях. Так был сформулирован Нюрнбергский кодекс, так была проведена кодификация, сформулировано 10 принципов, о которых, впрочем, на несколько десятилетий забыли. Лишь в 1960-е гг. к этим принципам вернулись и стали реально руководствоваться ими при проведении биомедицинских исследований с участием человека в качестве испытуемого. Сейчас разработана масса кодифицирующих документов, в том числе и юридически обязывающих, которым должны следовать ученые при проведении исследований на человеке, причем не только биомедицинских.

Я не вполне согласен с той мрачной картиной всеобщего крушения морали, которую изобразил здесь Владимир Натанович. Более того, я взял бы на себя смелость утверждать, что такая позиция может служить своего рода ширмой для того, чтобы покрывать морально неприемлемое поведение. Действительно, можно ведь рассуждать так: на наших глазах всё здание морали рушится до основания, а вы, вместо того чтобы его подпирать, встреваете с какими-то своими мелочными отступлениями от норм. Это живо напоминает мне ситуацию, с которой на протяжении многих лет я сталкивался при обсуждении этических проблем медицины. Часто приходилось слышать примерно такое: «Да о чем вы нам говорите! У нас тут жесточайший кризис, врачи получают нищенскую зарплату, а вы толкуете о какой-то этике! Этика – это то, чем могут заниматься только сытые и благополучные, у которых нет серьезных жизненных забот. Вот кризис кончится, тогда и будем рассуждать об этических нормах». От одного высокопоставленного деятеля сферы здравоохранения я услышал (разумеется, в кулуарах, а не с трибуны): «Ваши этические проблемы для меня стоят не на первом, даже не на втором-третьем, а на десятом месте». И мне доподлинно известно, что такая позиция реально используется для оправдания очень многих безобразий.

В этой связи позволю себе немного отвлечься на такого рода мелочи. Мы перевели разработанный в университете Майами (штат Флорида) онлайновый курс из девяти модулей по ответственному проведению исследований. Каждый, кто собирается проводить исследования в США или участвовать в тех, что финансируются из бюджета США, должен пройти подготовку и получить сертификат. Это вполне конкретная тренинговая программа, включающая, помимо всего прочего, ознакомление с множеством юридических и иных, более мягких нормативных документов, призванных регулировать исследовательскую деятельность. По поводу «случая Кантора». Студенту, который в своей курсовой работе «воспроизводит» текст преподавателя без соответствующих ссылок, по-видимому, никто не объяснял, что такое плагиат. Если бы этот студент прошел подобный курс, он бы знал, что это нарушение.

В.Н. Порус: Студент очень хорошо знает, что он делает. Он прекрасно осведомлен, что за плагиат исключают из университета.

Б.Г. Юдин: Но его, я полагаю, не исключили… И даже если он знал, что плагиат – это нехорошо, то вместе с тем был уверен, что его не исключат, что это нарушение вполне распространенное и допустимое. Вот данные одного социологического обследования, в котором участвовали китайские ученые. В 2009 г. агентство Синьхуа провело онлайн-опрос, показавший, что 44,25% респондентов считают мошенничество (а оно в данном случае включало, наряду с плагиатом, также фальсификацию и фабрикацию исследовательских данных) «распространенным явлением». При этом 24,28% отметили, что, поскольку так поступают большинство исследователей, отказываться от этого, возможно, «достойно уважения, но глупо».

Вообще само по себе такое знание было бы для нашего студента морально обременительным. И еще одно: если бы он в полной мере осознавал, что плагиат – морально неприемлемая форма поведения, он едва ли отважился бы инкриминировать такое поведение собственному профессору.

И.В. Мелик-Гайказян: Простите, но если подходить концептуально к этой конкретной ситуации, то виноват не студент, а преподаватель, который не знает формулы добродетели и успеха в науке, выведенной Эйнштейном. Формула связывает: 1) умение усердно работать, 2) знание правил (то, о чем говорил Борис Григорьевич) и 3) умение держать язык за зубами (не стоит рассказывать на лекциях еще не опубликованные научные результаты). Эйнштейн опирался на изречение Ньютона, который считал, что добродетель ученого – это терпение мысли, заключенное в известном правиле. Можно сказать, что Эйнштейн дополнил «формулу» Ньютона словами «умение держать язык за зубами», что, наверное, стало актуальным уже больше ста лет назад. Но «терпение» (или «усердие») и «правила» остаются ключевыми словами в характеристике добродетелей ученого. А как это будет пропагандироваться: аллея славы, образцы для подражания или новый институт святых? – не знаю, но, по крайней мере, об этом надо говорить. В одном из сочинений было написано: «Море нельзя очистить от нефти, потому что это трудно». Деятельность комитетов по биоэтике демонстрирует, что трудную работу можно начать делать. Делать, терпеливо демонстрируя прагматику правил.

Н.И. Кузнецова: Я совершенно согласна с Борисом Григорьевичем, что мы должны объяснить студентам, что такое плагиат, и я трачу на это довольно много времени. Но ведь обычная студенческая ситуация состоит в том, что они слушают лекции, а потом на зачете или экзамене должны повторить то, что говорил лектор. И когда студенты приступают к письменному тексту, будь то курсовая или дипломная работа, они искренне не понимают, почему нельзя услышанное на лекции выдать за свое, ведь они добросовестно «присвоили» лекционный материал, за что и получили высокую оценку. Их следует приучать к корректному цитированию, что, как оказалось, не так-то легко.

Тут есть еще один важный момент, который относится к тексту кодекса. Лет десять назад мы со В.С. Степиным говорили о том, что может включать моральный кодекс ученого. Он заявил: «Все здесь сводится к двум принципам: запрет на фальсификацию и запрет на плагиат». Но ведь за это судят! Где есть этическое, там нет суда. А обнаруженная фальсификация или плагиат – это повод для обращения в суд. Чтобы студенты уже на уровне курсовых работ не допускали плагиата, я объясняю им, что за это можно привлечь к суду. Я не ссылаюсь на этический кодекс, потому что понимаю, что для них это не будет сильным аргументом. И это – увы! – тоже реалии сегодняшней жизни. Думаю, что в данной Декларации юридическое слишком переплелось с этическим, что категориально неправильно.

В.Н. Порус: Разрешите ответить на адресованную мне реплику. Прежде всего, студенты хорошо информированы и о юридической ответственности за плагиат, и о его моральной недопустимости. Не нужно делать из них идиотов. Они не слишком образованны, но очень умны и, я бы сказал, хитры. Бывают времена, когда расстояние между кодификацией моральных принципов и реальной работой по их воплощению становится критическим. Да, иногда нужно и кодифицировать моральные принципы, создавать документы наподобие Декалога. Но, повторяю, бывают разные периоды. Я называю период, в котором мы находимся, катастрофическим, и в этой ситуации попытки кодификации, формальные рассуждения, апелляция к информированности есть не что иное, как ширма, которая непременно будет использована для сокрытия неприглядных делишек как со стороны тех, кто прямо нарушает моральные принципы, так и со стороны тех, кому выгодно эти нарушения фиксировать. Я имею в виду случаи, когда администрация университета может совершенно спокойно расправиться и с преподавателем, и со студентом, и с аспирантом, обвинив его в каких-то нарушениях моральных норм. Мораль становится оружием именно в тех ситуациях, когда нельзя рассчитывать на какие-то эволюционные процессы. Вот почему я говорю, что сейчас в России заниматься проблемами кодификации, унификации, так сказать, документирования морально-этических концепций – это есть способ построения ширм, за которыми будет скрываться известная всем действительность. На мой взгляд, самое плохое, что эти кодексы будут повышать градус лицемерия, углублять разрыв между пропагандируемым должным и реальностью, чем лишний раз будет подчеркнута бессмысленность этих кодексов. Вот почему я против идеи кодификации в неподходящий исторический момент.

И.В. Мелик-Гайказян: А когда будет подходящий момент? Если катастрофа, то хуже уже не будет.

В.Н. Порус: Подходящий момент определяет история. Я знаю, что этические кодексы создаются на основе устойчивых традиций, т.е. фиксируют уже сложившиеся отношения в обществе, и тогда они носят дескриптивный, а не прескриптивный характер. Кодекс полезен тогда, когда в документе закрепляется то, что превалирует в действительности, и всякое отклонение от документа является осуждаемым. Если же все наоборот, когда действительность абсолютно не соответствует создаваемому моральному кодексу, то он – не более чем тряпочка, которой прикрывают стыдные места.

Э.М. Мирский: Действительность не очень-то должна чему-то соответствовать.

М.Б. Сапунов: Как известно, действительность должна быть разумна, т.е. стремиться к идеалу. В связи с этим хотелось бы обратить внимание на, так сказать, метафизическое отличие дискурсов двух типов документов. Можно говорить об онтологическом отличии обязательств и ответственности, лежащих в основе «договора» и «кодекса» как системы моральных запретов, выработанных сообществом с целью выживания, – с одной стороны, и Декалогом (декларацией) как набором нравственных заповедей, обращенных к личности, – с другой. В первом случае мы имеем обязательства перед социальной группой, т.е. перед социальной реальностью, во втором – обязательства перед самим собой, перед «своим понятием»; это ответственность за бытие – с позиции вечности. Различаются и санкции: осуждение коллег с позиции социальной нормы – в первом случае и угрызения совести, т.е. духовное страдание, – во втором. Думается, мертоновские императивы предполагают оба эти измерения.

В.А. Шупер: Я выскажу свое сугубо личное мнение. На мой взгляд, содержание проекта кодекса и дополняющих его документов частью тривиально, частью ошибочно. Все утверждения в этих текстах можно распределить по этим двум категориям. Я не удержался и выписал одну фразу: «То, что от века считалось добродетелью ученого и высшим проявлением человеческого разума, – стремление к истине и открытию неведомого, все чаще приходит в противоречие с не менее значимыми этическими принципами самосохранения, непричинения вреда, устойчивого развития, социальной справедливости и роста общественного благосостояния». Во-первых, как представитель эмпирической науки я тут же должен сделать стойку и сказать, что концепция устойчивого развития не выдерживает никакой критики. Это, однако, не тема нашей встречи, хотя достойная тема для другого круглого стола. Скажите мне, когда это стремление к истине и открытию неведомого входило в противоречие с этическими принципами? С этическими принципами входило в противоречие создание ядовитых газов, ядерного оружия. Как деятельность ученого по познанию мира может противоречить этическим принципам? Она им соответствует по определению.

Я пытался понять, для чего написан этот кодекс. Для того чтобы урегулировать те проблемы, которые уже урегулированы на законодательном уровне? Но это нелепо. Есть принципы Мертона, и их вполне достаточно. У Мертона, например, ничего не сказано о недопустимости плагиата, и именно потому, что этот вопрос урегулирован на другом уровне. Именно там, где упоминаются принципы Мертона, авторы проговорились о том, зачем они все это написали. Принципы Мертона нужны для того, чтобы регулировать этические отношения внутри научного сообщества, а кодекс нужен, чтобы урегулировать отношения между обществом и наукой, – это я прочел у вас. Есть французская поговорка: “C'est plus qu'un crime, c'est une faute” («Это больше чем преступление – это ошибка»). В чем состоит нынешняя ситуация? Наука – дочь Просвещения – сталкивается с обществом, которое давно от принципов Просвещения отказалось.

Б.Г. Юдин: Меня восхищает характерная для Вячеслава Александровича четкость формулировок: «Авторы проговорились о том, зачем они все это написали»! Вообще же говоря, история науки знает немало примеров того, как сами ученые-естественники указывали на опасности, проистекающие для человека и человечества от поиска истины, не сдерживаемого никакими этическими рамками. А в качестве иллюстрации такого рода конфликтов я могу сослаться, к примеру, на вересаевские «Записки врача», где эта проблема обсуждается весьма профессионально и вместе с тем эмоционально.

По поводу концепции устойчивого развития. От лица тех, кто готовил проект декларации, я готов поручиться, что ни один из нас не считает себя достаточно квалифицированным для того, чтобы отстаивать, критиковать либо вообще так или иначе обсуждать эту концепцию. Но поскольку значительная часть научного сообщества эту концепцию всё же разделяет, упоминание ее не представляется мне чем-то очень уж крамольным. И еще. Я считаю высказанные Вами только что утверждения не столько эмпирическими констатациями, сколько ценностно нагруженными суждениями. Это относится и к последнему из них.

В.А. Шупер: Несколько лет назад по Радио России я слышал сообщение о том, что в Англии было впервые передано через Интернет сообщение, созданное силой человеческой мысли. Текст этого сообщения: «Вперед, барсуки!» Я и позднее встречал сообщения об устройствах, которые реагируют на силу человеческой мысли. Я не знаю, где здесь истина, где важнейшее научное открытие, вполне сопоставимое с открытием Поповым радио, а Попов передал первую радиограмму, состоявшую всего из одного слова «Герц». Я просто отвечал на возражения. Что касается научного этоса, то хотелось бы привести слова одного моего коллеги. Он сказал: «Раньше были представления о том, что определенные вещи нельзя говорить в научном сообществе. Сейчас остались определенные люди, в присутствии которых нельзя говорить определенные вещи». От себя добавлю, что когда уйдут эти люди, лавочку можно будет закрывать. Поэтому я настроен весьма пессимистично. Что касается различия между ситуацией в исследовательских институтах и ситуацией в вузах, то я ее ощущаю прекрасно, потому как сам пребываю в двух ипостасях. У себя в институте я свободен и уверен в себе, могу высказывать то, что я думаю, имея репутацию «зверя своего совета», а на кафедре я играю в команде. Поэтому эта проблема мне очень близка. Но с того ли конца мы к ней подходим? Не уверен. В конце прошлого года в «Известиях» была опубликована статья Иноземцева, в которой приведены очень интересные данные: в США оканчивают университет 42% поступивших, в Британии – 60%, в России – 94%.

Что к этому можно добавить? Студенты – наши кормильцы. Мы вынуждены играть по этим правилам в силу экономической необходимости. Либеральная фальшь о том, что «деньги должны идти за студентами», нисколько не меняет положения. Студент – священная корова, которую нельзя зарезать. В негосударственном университете, где я свирепствовал, меня долго терпели, но потом все же отказались от моих услуг. В государственном университете я себя так уже не веду. Принятие этического кодекса без изменения экономического базиса, действительно, будет способствовать дальнейшему распространению ханжества.

М.Б. Сапунов: Эдуард Михайлович, насколько я помню, Мертон специально останавливался на этих вопросах?

Э.М. Мирский: Концепция социологии науки, и в частности императивы научного этоса, были предложены Мертоном в результате критического анализа результатов исследований социологии знания и философии науки. В качестве плодотворной альтернативы для объяснения отношений между учеными Мертон предлагает перейти от представлений о стремлении к Истине, то есть идеалу, что свойственно этическим системам, к представлению об этосе как признанной сообществом системе прагматически обоснованных правил, не имеющих прямого отношения к каким-либо идеалам. Сообществу нужна не истина – ему нужен результат, который интересен и полезен для работы другим членам сообщества. За этот результат сообщество расплачивается с автором признанием его заслуг, в том числе и вниманием к его будущим работам. И императивы Мертона – это не нормы поведения, а информация о том, какой реакции сообщества исследователь должен ожидать по отношению к представленному на суд коллег результату как вкладу в общую работу. По сути дела, единственным императивом, предполагающим вполне определенное поведение ученого, является организованный скептицизм, то есть участие в критическом анализе и оценке полезности вкладов коллег. Это своего рода рамочные условия конкуренции, где в каждом типичном случае ученый имеет дело не с набором указаний о том, как поступить, а с формулировкой некоего выбора, который он должен делать сам (амбивалентность).

При этом по умолчанию предполагается оценка добросовестно полученных результатов, по крайней мере, ни о каких нарушениях и нарушителях не упоминается. Соответственно, добросовестность и прилежание сами по себе не оцениваются как добродетель; они предполагаются в качестве условия принадлежности к сообществу («надо делать хорошо и не надо плохо»).

В современных условиях эти ограничения оказываются слишком сильными в связи с новыми условиями существования науки в социально-экономической системе. В ряду ценностей, которыми руководствуется профессиональный исследователь, признание сообщества, как и сама принадлежность к сообществу, часто оказывается не на первых местах.

Здесь ссылки на Мертона едва ли могут помочь. Поэтому и основные усилия направлены на то, чтобы параллельно с кодификацией формализовать описание того, с чем сталкивается исследователь в процессе своей карьеры (от чего она зависит, как она зависит от ситуации в организациях). Сколько бы мы ни показывали икон и мемориальных досок, он приходит в свою лабораторию или на кафедру и видит, что там это все, мягко говоря, не совсем так. И наиболее непримиримые оказываются непримиримыми только «сверху вниз», а «снизу вверх» – в ограниченном смысле. То есть здесь речь идет просто о просветительстве, о формализации, прежде всего – в обучении, а также в процессе переподготовки кадров: о том, что существуют разные научные журналы и в них есть разные правила, в том числе расстановки авторов. Я смотрел упомянутые Борисом Григорьевичем модули (работа в основном проводится в Томске под его руководством), в них рассматриваются разного рода конфликтные ситуации, где обучаемому предлагается принять решение и разбираются варианты решения. Если вы считаете, что нашим студентам это знать не нужно, это другое дело.

В.А. Шупер: Обязательно нужно, но это не кодексы, а стандарты научной работы.

Э.М. Мирский: Кодекс – это и есть стандарты научной работы, представленные на несколько ином уровне. Это другие стандарты – стандарты поведения ученых.

В.А. Шупер: Если Вы разошлете ученым ту информацию, о которой Вы сейчас говорили, они прочтут ее с величайшим интересом, но если Вы пришлете им кодекс, его никто читать не будет.

Б.Г. Юдин: Ваше утверждение о том, что «никто читать не будет», я могу опровергнуть эмпирически. Мы рассылали наш проект декларации некоторым ученым, так они его читали и даже высказывали свои соображения.

В.Н. Порус: Можно возразить? Во-первых, не надо путать различные вещи. Когда выносится запрет на плагиат, это одно дело. А когда ученому рекомендуют в одной статье защищать не более одного тезиса – это совершенно другое. Одно относится к сфере морали или права, а другое – к стандартам рационального выражения своих мыслей. Вообще, правил написания статьи много. Среди них на первое место я бы поставил следующее: не делать орфографических и синтаксических ошибок. Для некоторых научных статей это очень существенно. Мне как редактору очень часто приходится исправлять грамматические, синтаксические и стилистические ошибки. Но главное, конечно, не это. Главное касается роли просвещения в распространении правил морального поведения. Представьте себе такую ситуацию. Какие-то ученые приходят к выводу (окончательному!) о том, что растительная пища рациональнее в употреблении, чем животная. Они обосновали это положение эмпирически и теоретически, создали систему просветительских лекций и отправились с ними в племя каннибалов. Лекции прочитаны, просвещение работает на полную катушку, но плачевный (для просветителей) результат нетрудно предсказать. Безусловно, просвещение весьма полезно. Знать, чем отличается правостороннее движение от левостороннего, очень важно. Очеловечивание человека начинается с соблюдения некоторых запретов, но я не думаю, что вопросы морали сводятся к этим просветительским стратегиям. Мораль научного сообщества, будь то академическое или университетское, не может значительно отличаться от морали общественной. Наука не может быть более моральна, чем общество. Попытки сделать научное сообщество образцом морали для всего общества, как правило, заканчивались печально либо для ученых, либо для общества. Мы должны говорить о самой стратегии создания кодексов этического поведения как основы воспитания, организации, продвижения к некоторым искомым результатам. С этой точки зрения нужно прежде всего обращаться к реальности, которая нас окружает, и находить причины неэтичности в этой реальности, а не в различных рассогласованиях по поводу тех или иных этических принципов. О принципах можно спорить, а реальность такова, какова она есть. Идеалистическая вера в то, что просвещением, пропагандой, сообщением некоторых правил можно изменить реальность, является наивной утопией. Хорошие правила морального поведения должны прежде всего возобладать в действительности (а не в кодексах). Только тогда они будут соблюдаться и поддерживаться. Когда же они являют собой разительный контраст по сравнению с действительностью (а что такое действительность, мы знаем!), то прежде всего проигрывает стратегия просветительства. Стратегия просветительства может выступать как ширма, за которой будет скрываться действительность во всей ее неприглядности.

Э.М. Мирский: Я хотел сказать одну простую вещь чисто эмпирического характера. В 2005 г. в моем журнале была опубликована Хартия научных работников (в моем переводе). Это список рекомендаций Европейского совета. ЕС как сугубо бюрократическая организация не имеет права ничем управлять, он может только давать рекомендации или управлять теми программами, которые отнесены к его статусу. Сама Хартия – довольно забавный документ, который состоит из общей преамбулы и трех кодексов: 1) Кодекс поведения исследователя, его права (прошу обратить на это внимание, ведь у нас нигде не пишется о правах ученого, преподавателя вуза – это отсутствует как факт. У нас есть только должностные инструкции!); 2) Кодекс поведения руководителя организации: какие обязанности есть у организации перед самой собой и перед исследователями, которые в нее входят; 3) Кодекс поведения при приеме исследователя на работу. Было ясно, что Хартия исследовательских работников имеет именно такую структуру, и делать ее меньше нет никакого смысла. Замечу, что она вызывала разную степень интереса, но любопытно, что ее принял Томский университет (мне, правда, неизвестен правовой статус этого решения), где этими вопросами занимаются. Так что просвещение – не такое бессмысленное занятие, как это может показаться.

И.В. Мелик-Гайказян: Вы удивитесь, сколько прекрасных плодов приносили утопии.

В.Н. Порус: Они приносили как прекрасные, так и ужасные плоды.

М.Б. Сапунов: Давайте дадим слово представителю научно-технического сообщества Василию Савельевичу Сенашенко.

В.С. Сенашенко: Нуждается ли этическая проблематика исследовательской и академической деятельности в формализованном представлении? Ответ очевиден. Однако в настоящее время с учетом реальной ситуации в высшей школе создание кодекса видится как интересная академическая междисциплинарная проблема. Для ее реального воплощения необходимо прежде всего провести анализ структуры уже существующего пакета нормативно-правовых документов, регламентирующих академическую и исследовательскую деятельность вуза. Это и Положение о вузе, и Устав вуза, и Федеральные государственные образовательные стандарты с их общекультурными компетенциями, а также разрабатываемые вузами и утверждаемые решениями ученых советов всевозможные Положения о культуре поведения студентов в учебном процессе, требования к профессорско-преподавательскому составу по обеспечению качества учебного процесса и пр.

В итоге может оказаться, что возможная ниша в пакете нормативно-правовых документов вуза, которую мог бы занимать «Моральный кодекс ученого и преподавателя высшей школы», по крайней мере частично уже занята другими документами под другими названиями, но с идентичными целевыми функциями. И тогда проблема становится в какой-то степени сугубо терминологической.

В такой ситуации процесс кодификации следует, очевидно, рассматривать как свод разрозненных норм и правил в единый максимально лаконичный нормативный документ, подобно Клятве Гиппократа, выражающей основополагающие морально-этические принципы поведения врача, текст которой в Северной Америке и Европе в 2006 г. заменён Профессиональным кодексом. А в России в середине 90-х на ее основе создана Клятва российского врача, новый текст которой был принят Госдумой в 1999 г. и подписан президентом РФ как «Клятва врача», которую при получении диплома дают выпускники медицинских вузов. Следует при этом иметь в виду, что «Моральный кодекс ученого и преподавателя высшей школы», как следует из его названия, относится к профессиям ученого и преподавателя и поэтому в отношении студентов может рассматриваться, например, как Положение о культуре поведения студентов в учебном процессе (тем более что не каждый студент ориентирован на исследовательскую работу в своей будущей профессии).

Не следует забывать, что в науке научная школа, и прежде всего ее руководитель, являются эталоном моральных и этических норм поведения исследователя как для сотрудников, так и для студентов, приобщающихся к научным исследованиям. В академической деятельности аналогичную роль играет кафедра, ее заведующий. Поэтому нравственные основы научной и педагогической деятельности вне зависимости от формы их кодификации должны быть прежде всего адресованы этой категории работников образования и науки.

М.Б. Сапунов: Мы очень правильно перешли к теме подготовки исследователя. Надо сказать, что нашему журналу эта тема дает возможность продолжить обсуждение вопросов формирования научно-исследовательских компетенций в вузе, начатое нами в текущем году (№№7–12). Ибо воспитание научного этоса – ключевой момент в становлении профессионализма будущего ученого. Предлагаю послушать Елену Николаевну Викторук, она специально прилетела из Красноярска для участия в нашем круглом столе.

Е.Н. Викторук: Важность обсуждаемых сегодня вопросов не вызывает сомнений, поскольку искажение этических характеристик научно-образовательного пространства отчетливо фиксируется всеми «заинтересованными сторонами»: профессорско-преподавательским составом, учащимися (студентами), их родителями (теми, кто оплачивает 50% образовательных услуг), руководителями предприятий – условных заказчиков, обществом в целом. «Апокалиптические» заявления о неискоренимой безнравственности фиксируют непростую ситуацию смены этических и моральных парадигм, в которой находится не только Россия, но и другие развитые страны. Там процессы трансформации научно-образовательного этоса, обусловленные массовизацией и коммерциализацией образования, идут уже полным ходом. Поэтому перемены неизбежны, и они гораздо ближе, чем мы думаем. Сегодня пока не прозвучало то, что уже в декабре этого года Россия вступит в ВТО. Нас в Красноярске волнует, что относительное равновесие, установившееся на рынке образовательных услуг города и края, будет разрушено. Образование сегодня – сфера услуг, и мы обеспокоены грядущей конкуренцией с зарубежными вузами, которые имеют не только хорошо отработанные образовательные технологии, модели дистанционного обучения, отлаженные финансовые предложения, но еще и четкие профессионально-этические стандарты. Конкурентоспособны ли мы со своим «отечественным» набором стандартов, о которых здесь уже говорили, таких как взяточничество, протекционизм, низкое качество знаний, оцениваемое как «удовлетворительное» просто из необходимости количественного сохранения контингента?

Возможно, в Москве эта конкуренция не покажется такой острой и болезненной, как в регионах, и процесс пойдет как-то иначе. Поэтому у меня возник вопрос о степени «одинаковости» кризисных явлений образовательного этоса в столице и провинции: проблемы, озвученные участниками сегодняшнего разговора (купленные диссертации, незаслуженные «тройки», плагиат и т.п.), где ощущаются больше – в столицах, в Сибири, на Кавказе? Но главное – где находятся «точки роста» здорового научно-образовательного этоса в нашей стране? Возможно, где-то есть научно-образовательные бастионы, сохраняющие высокий профессионализм, престиж и достоинство академических традиций. В Красноярске, к примеру, «первые лица» города и края – «настоящие» доктора наук и университетские профессора. По их инициативе учрежден такой общественный орган, как Профессорское собрание. Ежегодно проводится Профессорский бал, где чествуют профессоров различных вузов за высокий профессионализм, значительные достижения в области образования, науки и культуры, большой вклад в процветание города. Это мероприятие проводится с целью повышения престижа научной деятельности и поощрения лучших представителей красноярской науки. Вопросы самоидентификации университетского этоса и анализ наиболее острых проблем были вынесены на Сибирский открытый университетский форум, две сессии которого прошли в Красноярске в этом году. Одним из достижений форума, участниками которого стали представители вузов региона, министерств образования, органов власти и общественных организаций Якутии, Тывы, Хакасии, Бурятии, Красноярского края, Новосибирской области, был решительный призыв сделать голос университетского профессора значимым и весомым при обсуждении и вынесении решений по важнейшим социально-экономическим и политическим вопросам развития страны и края. Приведенные примеры локальны, но дают основания возразить на утверждение, что «плохо все». Особых иллюзий, что отдельные позитивные мероприятия в корне меняют ситуацию в науке и образовании края, конечно же, нет, но сам факт работы открытых дискуссионных площадок свидетельствует о понимании кризисного состояния и готовности принимать конкретные меры по сохранению профессии и сообщества.

Известно, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, поэтому мои надежды на улучшение образовательного этоса в техническом вузе, где я работаю уже более четверти века, связаны только с собственными усилиями. Этическое мышление университетских профессионалов, которое Рубен Грантович справедливо назвал «размытым», нужно делать ясным и отчетливым. Именно формированием этического мышления в сфере науки я занимаюсь с аспирантами нашего вуза уже пять лет, с тех пор как был введен курс «История и философия науки». В общем курсе выделяется самостоятельный блок по этике и аксиологии науки, основную часть которого (20 учебных часов) составляют практические занятия, направленные на отработку навыков принятия этичных решений в сфере науки (экспертиза этически проблемной ситуации и принятие решений приемлемой степени этичности). Занятия проводятся по методу кейсов, а в качестве методики выступает хорошо проработанный в этике бизнеса метод стейкхолдер-анализа (анализ заинтересованных сторон). Для получения комплексного результата будущим ученым предстоит самостоятельно найти решение, проанализировав и применив не только свои профессиональные знания, но и знание этических кодексов в данной сфере науки, опираясь на практику действующих в ней Комитетов по этике, нормативные документы как локального, так и универсального уровня. Для меня важно, имеют ли они знания и умения по принятию этичных управленческих решений. Поэтому на курс этики с аспирантами и соискателями не жалею сил и времени. Практика показывает, что это очень благодарная и полезная работа.

Сегодня коллеги уже озвучивали такую болевую точку в изменениях научно-образовательного этоса, как коммерциализация. Я хочу акцентировать не ее негативный аспект – здесь все понятно, – а обратить внимание на положительную ее сторону. Очевидно, что этические нарушения, характерные для бизнеса: воровство, обман, несправедливая дискриминация, взяточничество, нездоровая конкуренция, сговор и т.п. – вошли в спектр этических проблем университетской науки. Но Борис Григорьевич Юдин и Эдуард Михайлович Мирский, хорошо зная тенденции развития прикладной этики, постоянно приводят примеры формирования этических комитетов и кодексов в области клинических и медицинских исследований. Это значит, что практическая и прикладная этика быстро развиваются там, где остро обнаруживает себя нарушение базовых моральных ценностей: безопасность, здоровье, свобода, право на средства к существованию. В упомянутом мною методе стейкхолдер-анализа это называется возрастанием остроты этического аспекта, связанного, как правило, с другими – экономическим, социальным, технологическим и политическим. В необходимости этической регуляции в этой области с помощью кодексов и комитетов уже никто не сомневается, здесь кодексы - не PR-работа и не имиджевый ход, о которых говорил Рубен Грантович Апресян.

Сходные с медициной процессы происходят в сфере бизнеса. Этика бизнеса развивается настолько стремительно, что некоторые ее «находки» существенно пополняют не только практику, но и теорию морали. В качестве примеров можно назвать учение о росте морального субъекта (С.И. Гессен, Л. Колберг, К. Гиллиган и др.) и интегральную теорию социальных контрактов (Т. Дональдсон и Т. Данфи). Осознавая влияние бизнеса на социальные процессы в целом, специалисты все сильнее подчеркивают ответственность бизнес-структур перед обществом, будущими поколениями, природой. Распространение законов бизнеса на сферу образования опасно, если университет становится «лавочкой», где процветают спекуляция, отмывание денег, производство некачественных продуктов и услуг. Если же это организация, действующая в соответствии с принципами социальной ответственности, то степень ее этичности оценивается как «допустимая», а при определенных условиях может быть доведена и до «желаемого» уровня этичности. Эти стандарты уже разработаны у наших потенциальных зарубежных конкурентов, которые в скором времени придут на наш рынок образовательных услуг. Здесь я перехожу к одному из основных вопросов сегодняшней дискуссии: эффективно или неэффективно (нужно/ не нужно) этическое просвещение и каким оно видится. Многолетняя работа с разными группами обучающихся показывает, что этическая грамотность постигается легко молодыми людьми, с бóльшим трудом ее осваивает взрослые. На олимпиадах по этике, проводимых в нашем вузе, один из главных туров посвящен этике и социальной ответственности организации. Моих коллег – руководителей команд из вузов Омска, Новосибирска, Бийска и др. – удивляет то, как легко студенты обучаются составлению «работающих», а не голословных кодексов организации, быстро исправляют ошибки, когда с ними работают специалисты-практики. В качестве экспертов не привлекаются (и это принципиальное решение) преподаватели этики. Для оценки в этом и других конкурсах мы приглашаем директоров коммерческих организаций, имеющих сформировавшуюся организационную культуру.

Этико-образовательная работа со взрослыми (второе высшее, дополнительное образование, аспирантура) более «благодарна», поскольку опирается на реальный багаж неразрешенных моральных дилемм, часть из которых решаема с использованием этико-образовательных методик разного уровня (тренинги, кейсы, этическое проектирование). Это обучение навыкам принятия этичных решений с пониманием последствий, работа с этическими кодексами, этико-проектная работа – то, что В.И. Бакштановский называет фронестическими технологиями. Надо видеть, как меняется ученик, особенно взрослый, участвующий в этих видах работы, когда декларации и увещевания уступают место формированию умений и навыков принятия этичных решений. А когда «неразрешимые» вопросы оказываются разрешимыми, появляется оптимизм, что немаловажно, ведь у этических дилемм в России есть флёр неразрешимости, искупления страданием и т.п. «Западная» этика активно разрабатывает рациональные алгоритмы решения моральных проблем, и многим они кажутся понятными и применимыми.

Я согласна с Эдуардом Михайловичем Мирским в том, что сегодня остро востребованы и этическое просвещение, и переподготовка кадров в самых разных сферах, а в науке и образовании – особенно. Это ярко проявилось в биоэтике, медицинских и клинических исследованиях. Думаю, что обучение «этической грамотности» - требование ближайшего будущего, подобно компьютерной грамотности. Ее азы легко схватываются молодыми, и ей с удовольствием будут заниматься в системе дополнительного образования взрослые. Правда, обучение здесь должно строиться с учетом новейших образовательных технологий. Сегодня никого не удивляет, что дипломные проекты выпускников вузов содержат раздел по технике безопасности, а это требование появилось не так давно. В связи с увеличением социальной и этической ответственности большинства профессий нужен контроль этической безопасности проектов. Уверена, что работа с кодексами станет обыденной образовательно-просветительской и этико-проектной работой.

Этические кодексы, как бы мы к ним не относились, будут занимать все большее место в жизни организаций, научно-образовательных в том числе, поскольку всякое общественное пространство нуждается в исходном структурировании и последующем сохранении внутренней упорядоченности. Это соответствует уже звучавшим здесь высказываниям о том, что этические кодексы создаются самими профессиональными сообществами, осознающими угрозу уничтожения, связанную с отсутствием и несоблюдением базовых моральных принципов. Научно-образовательное сообщество в нашей стране уже ощущает эту угрозу, пытается ее осмыслить и предлагает варианты выхода из кризиса. Пример – многолетняя работа НИИ прикладной этики под руководством В.И. Бакштановского. Действующие кодексы – лаконичные, но ёмкие – будут создавать группы профессионалов. Собственно, они это и делают.

В.А. Шупер: Может быть, проблема восприятия этого кодекса – в выборе аудитории? Если все это пишется для студентов, то это, наверное, имеет какой-то смысл. А если для ученых в предпенсионном возрасте пишут следующее: «Плодотворная научная деятельность требует от ее участников высоких гражданских качеств» или «Участие в публичных дискуссиях – одна из обязанностей научных работников», то они, естественно, не дочитав до конца, бросают это в мусорную корзину.

М.Б. Сапунов: На этой оптимистической ноте сделаем перерыв.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Б.И. Пружинин: Продолжим совместное заседание наших журналов.

М.Б. Сапунов: Хотелось бы напомнить некоторые сюжеты уже состоявшегося обсуждения. В частности, мы неоднократно возвращались к жанру обсуждаемого документа: это декларация, т.е. некий манифест, или конвенция, т.е. договор, соглашение сторон? В этой связи вспоминается забавная ситуация, сложившаяся вокруг так называемого Болонского процесса. Его сподвижники настаивают на декларативном, недирективном характере документа, подписанного министрами европейских стран более 10 лет назад. В этом смысле процесса «болонизации», т.е. насильственного насаждения принципов единого европейского образовательного пространства, вроде бы не должно быть. Между тем у нас уже принят закон об уровневом высшем образовании, обязательный к исполнению начиная с 2011 г.; показатели мобильности и другие принципы Болонского процесса явно учитываются при аккредитации вузов (что влияет в том числе и на финансирование). Такая вот декларированная «свобода». Таким образом, любую декларацию можно при желании превратить в конвенцию и, соответственно, в карательный инструмент. О чем и говорит Владимир Натанович.

Б.И. Пружинин: Слово предоставляется Валентину Ефимовичу Медведеву, руководителю Центра инженерной педагогики Бауманского университета, где ведется переподготовка и повышение квалификации преподавательских кадров.

В.Е. Медведев: Я много почерпнул из нашего обсуждения и для себя сделал вывод, что этический кодекс преподавателя (может быть, декларация) нужен. Вначале несколько реплик по предыдущим выступлениям. По поводу защиты диссертаций. Действительно, сейчас стало модным получение ученых степеней чиновниками, бизнесменами и другими, я бы сказал, ненаучными работниками. При защите диссертаций существенное значение имеет этическая позиция членов совета. В качестве примера приведу ситуацию при защите диссертации С.Н. Хрущевым (при действующем Н.С. Хрущеве). Профессор В.И. Феодосьев как член совета по результатам защиты выступил против присуждения соискателю степени доктора наук. Вот пример научной этики, характеризующий принципиального и ответственного ученого. Такие ученые были, есть и будут. Кстати, С.Н. Хрущеву степень доктора наук все-таки была присвоена.

Не могу согласиться с прозвучавшим здесь утверждением, что в разработках новой техники и технологий значительная роль принадлежит физикам. Современные образцы создают прежде всего инженеры, иногда в содружестве с физиками. Другое дело, что при этом заказчик, как правило, дает средства на выполнение НИОКР и ОКР, а фундаментальные и поисковые работы не финансируются. Заказчику нужна быстрая выдача конечного результата. Иначе говоря, мы расходуем тот теоретический задел, который был наработан в предыдущие годы и который является основой для создания современных образцов.

Наконец, соглашусь с тем, что было сказано ранее о катастрофическом старении преподавательского корпуса, прежде всего – в инженерных вузах. В среде ППС мало молодежи. В результате нарушается преемственность научных и научно-педагогических школ, что самым негативным образом отражается не только на их развитии, но и на сохранении.

Вот то, что я хотел сказать в преамбуле, а теперь по существу обсуждаемых вопросов.

Я считаю, что этический кодекс (или его более мягкая интерпретация – декларация об этических принципах) преподавателя высшей школы нужен. Попробую обосновать это исходя из того, что преподаватель являет собой три ипостаси: специалист – научный работник, педагог-психолог, воспитатель-просветитель. У нас в университете приняли решение о системной (психолого-педагогической и социально-гуманитарной) педагогической подготовке молодых преподавателей и выпускников аспирантуры, рекомендованных кафедрами на преподавательскую работу. При этом подразумевается, что знание «предмета преподавания» он получил при освоении вузовской программы и обучении в аспирантуре. Планируется реализовать одну из двух (или обе – для разных категорий слушателей) программ обучения: российскую – в соответствии с ГОС с получением дополнительной квалификации «Преподаватель высшей школы» и международную – в соответствии с требованиями Международного общества по инженерной педагогике (IGIP). В каждой из них есть разделы по этике преподавателя, ибо одна из важнейших функций ППС – воспитание студентов, в том числе своим примером. Каждый из нас помнит своих Учителей, которые запомнились не только своей квалификацией, знанием предмета, эрудицией, но и своим стилем общения с аудиторией, внешним обликом, образом жизни и др. По сегодняшним представлениям этическая составляющая компетентности преподавателя высшей школы является весьма существенной.

Как я уже отмечал, в связи со старением и естественным уходом старшего поколения ППС молодым преподавателям предоставляется все меньше возможностей осуществлять свою профессиональную деятельность путем подражания своим Учителям. Хотя известно, что без соответствующей теории нельзя достичь вершин мастерства. Еще в 1844 г. в первом Уставе Императорского технического училища (ныне Бауманского университета) была определена его миссия – «готовить не ремесленников, а мастеров с изрядным знанием теории». Хочу здесь высказать также некоторые претензии к РАО и РАН, которые не дали теоретического обоснования необходимости специальной педагогической подготовки преподавателя вуза, хотя педагогическая компетентность, искусство преподавания входят в число его важнейших качеств. Комплексная педагогическая подготовка преподавателя, включая этическую составляющую, должна носить не фрагментарный (как повсеместно в аспирантуре), а систематический характер. На мой взгляд, здесь уместны слова И. Канта о том, что «всякое научное учение должно быть методическим, иначе его изложение будет сумбурным».

Гуманитарная компонента программы обучения в инженерном вузе, как правило, завершается на 4-м курсе. Нет ее в курсовых и дипломных проектах. В то же время СМИ агрессивно прививают молодежи образцы потребительской масс-культуры, отрицающей наши традиции, принципы, ценности. В этой ситуации этическая культура, мировоззрение преподавателя играют не последнюю роль в морально-нравственном воспитании студентов. Поэтому на вопрос, нужен ли такой кодекс, я отвечаю: да, он нужен. Другое дело – и это показало наше обсуждение, – что к его составлению нужно подходить очень взвешенно, не стоит дублировать действующие нормы и правила. Это должен быть очень спокойный, доброжелательный, ненавязчивый документ. Думаю, что у себя в Бауманке такой кодекс мы будем создавать.

У меня есть и прагматическая цель, с которой я пришел на круглый стол. Для удобства обучения молодых преподавателей мы издаем серию учебных пособий и монографий «Педагогика в техническом университете». Авторами книг являются известные профессора, ведущие занятия со слушателями. На сегодняшний день издано более 10 книг по педагогике и психологии высшей школы. Однако пока у нас не получается с подготовкой книги с рабочим названием «Онтология преподавательской деятельности». В ней мы хотели бы отразить, каким был преподаватель вуза вчера, какой он сегодня и, самое главное, каким он должен быть завтра. Автором, по моему мнению, должен быть не педагог, не психолог, не социолог, а именно философ с его мудрым взглядом в завтрашний день. Если кто-либо из присутствующих может что-либо посоветовать в этом плане, я буду весьма благодарен.

Приведу еще один пример, касающийся вопроса о преподавании этики. Сидим как-то на кафедре декан и я – молодой замдекана. Приходит Виктор Иванович Кузнецов – тот самый, что входил в шестерку королёвских конструкторов, – академик АН СССР, дважды Герой, ведущий специалист в области бортовой автоматики (ракетной техники), – и говорит: «Меня пригласил Челомей прочитать курс бортовой автоматики». Через два часа Кузнецов возвращается и растерянно спрашивает: «Я все изложил. Что дальше-то рассказывать?» И только через три года он сказал: «Теперь я знаю, как прочитать курс на 36 часов. И вообще, как вести себя со студентами».

Поэтому этика обращения преподавателя со студентами тоже должна быть прописана в этом кодексе.

Л.Ю. Одинокова: Отталкиваясь от того, что было здесь сказано, я хочу добавить. В свое время мы с М.А. Розовым обсуждали тему экологической этики. Я набрала всяких определений, стала их анализировать. Розов на все это посмотрел, а потом и говорит: «Я не понимаю, при чем здесь экологическая этика, чем эта этика отличается от этики просто культурного человека? Культурный человек всегда будет вести себя экологически этично». Я думаю, и здесь так же.

Жалуются студенты: «Вот вы нам лекции читаете, а я пришел из другого вуза, у нас там вообще лекций как таковых нет. Приходит преподаватель, показывает книгу и начинает читать из нее нужный раздел. К следующему занятию велит прочитать такую-то главу. И опять то же самое». В кодексе этого, вероятно, нет, здесь нужны образцы нужного поведения.

В.Е. Медведев: Я могу сказать по моей кафедре. Очень трудно молодому преподавателю. Понимаете, кроме государственной тайны, появилась тайна коммерческая. Когда я стал преподавателем, я объехал все полигоны СССР, заводы. Где я только не был: например, спускался в шахты (я имею в виду ракетные, пусковые). А сейчас молодежь туда не пускают. Потому что, кроме государственной, появилась еще коммерческая тайна, а она, пожалуй, пострашнее будет. Поэтому преподаватель очень часто читает лекции по учебникам. Даже если он прекрасно ориентируется в материале, в том числе с помощью Интернета, студенты все равно перестают ему верить.

Б.Г. Юдин: Я хотел бы сделать некоторые пояснения. Вообще говоря, мне пришлось довольно много участвовать в подготовке всякого рода международных нормативных документов. Есть документы разных типов, различающиеся по своим функциям. Бывают жесткие, юридически обязывающие документы, их называют конвенциями. Документ, который мы здесь сегодня обсуждаем, – это Декларация. Это, наоборот, весьма мягкий документ (то, что в английском принято называть soft law). И когда едва ли не все выступавшие говорят о нем как о кодексе, это уже задает неверную перспективу. Напомню еще раз о Нюрнбергском кодексе. Он стал так именоваться не тогда, когда был сформулирован, а многие годы спустя, когда уже получил достаточно широкое признание. В ближайшие десятилетия нашему документу едва ли грозит превращение в кодекс. И с точки зрения нормативного статуса декларация вовсе не претендует на то, чтобы стать таким знаменем, за которым всем придется идти строем. Попробую умерить некоторые опасения: никому не придется принимать присягу, приносить клятву верности принципам декларации.

В.Н. Порус: Как только появится Кодекс, так он сразу и станет знаменем.

Э.М. Мирский: И ложкой можно зарезать. Давайте запретим ложки…

Б.Г. Юдин: Декларация, конечно, не предназначена для того, чтобы предотвратить весь тот кошмар, который нам здесь живописал Владимир Натанович. Ни я, ни мои соавторы таких задач не ставили. Смысл Декларации, как я его понимаю, в том, чтобы тот, кто хочет жить и действовать по этим правилам, мог свериться. Если человек изначально настроен на то, что ему эти правила не нужны, он будет идти своими путями, и флаг ему в руки, как говорится. Декларация не будет для него ориентиром. Поэтому мне странны некоторые развороты нашего обсуждения. Бог с вами, напишите лучше. Но есть реальные проблемы, которые сегодня затрагивались и которые являются этическими. Вот Вы, Валентин Ефимович, ощущаете потребность в таком нормативном документе для преподавателя, и я также считаю, что имеет смысл этим заниматься. И этот документ, действительно, кому-то будет полезен. Это не значит, что все преподаватели сразу будут идеальными и хорошими.

Н.И. Кузнецова: Я бы хотела поддержать Бориса Григорьевича. Сегодняшнее обсуждение показало, что сам факт появления такого документа, как Декларация, позволил нам быстро, можно сказать, с первых слов поставить целый ряд серьезных проблем общего порядка. Речь идет о самой необходимости кодификации тех правил, наличие которых научное сообщество признает в качестве внутренних регулятивов профессиональной деятельности. Собственно говоря, именно так поступил Роберт Мертон, когда сформулировал нормативы «научного этоса».

В обсуждаемом тексте есть предваряющая аналитическая записка, где ясно объясняется, в чем разница между декларацией, кодексом и более серьезными (обязывающими) документами. Иначе говоря, показано, что наличествуют разного рода соглашения, когда речь идет о таких вещах, где нет юридического содержания. Конвенция, в отличие от этических кодексов, – уже юридический документ.

Обратите внимание: в предложенном тексте есть много различных формулировок, и сразу же обнажились чисто профессиональные интеллектуальные задачки. Например, записано, что этически недопустимы фальсификация, фабрикация, плагиат и т.п. В то же время это уже не моральные нормы, а юридические, так как это – преступления, на которые можно пожаловаться в суд. Я не знаю, где точно проходит эта грань, но сам факт, что предлагаемый документ заставляет задумываться, интеллектуально напрягаться, мне лично нравится. В этом, в частности, мне видится действенность нашего обсуждения.

По поводу того, как обсуждаемый документ будет функционировать, можно сказать следующее. Владимир Натанович совершенно убедительно показывает, что можно выпустить в свет очередной «фиговый листочек» (кстати, в этом документе говорится о том, что в русском языке слово «декларация» означает «пустые слова»!). Но можно ли на этом основании ничего не делать, ничего не кодифицировать? Да, существуют правила, и тем, кто здесь сидит, они известны. Но нетрудно указать пространство, где они неизвестны, а главное – где им не следуют. Владимир Натанович указывает, что после принятия такого «фигового листочка» все может и заглохнуть – проблемы, дискуссии, меры по улучшению моральной обстановки. Можно даже написать статью «Опасности принятия подобной Декларации». Это серьезное предупреждение. И меня тоже мучает мысль, что я буду клятвопреступником, мало ли чего я еще сделаю, что здесь не отражено, чтобы выбраться из критической ситуации!..

Владимир Натанович спросил: «А как это преподавать?» Могу ответить. Представьте себе, что в аудиторию входит профессор и говорит: «Студенты, откройте тетради, запишите заповеди: “Не убий, не укради, не прелюбодействуй”. Читаю по буквам, пишите правильно». И что? Всем смешно, но никто этого не предлагает. Каким образом функционирует Декалог? Его внедряют при помощи проповеди. При помощи разбора конкретных всевозможных казусов… И вся эта этическая практика нам достаточно хорошо известна – просто в силу нашей культурности. Когда мы говорим об этих вещах, мы, действительно, понимаем, что никто не будет требовать знания этих статей, мы хотим, чтобы им следовали, а не повторяли для получения хорошей оценки. Но «что такое хорошо и что такое плохо» все-таки должно быть сформулировано, т.е. кодифицировано. Правильные слова должны быть произнесены, и мы должны проверить, правильны эти слова или нет.

В.Н. Порус: Все декларации исходят от нас.

Н.И. Кузнецова: Да, без сомнения. Как и другие земные документы высшего порядка. Владимир Соловьев прекрасно написал о молитве, о том, что это такой текст, который немедленно исполняется, если ты ее произносишь и от нее не отказываешься в реальности, в этом-то молитвенная сила и состоит. Конечно, я хочу иметь некий документ, который может это выразить. Мне ли только нужен такой документ? Или студентам он тоже нужен? Может быть, я сумею их научить молиться на научную деятельность? То же и с этикой высшей школы. Поэтому я очень заинтересована в том, чтобы были написаны хорошие слова, чтобы я могла их превратить во внутреннюю молитву и т.д. Иначе говоря, я категорически выступаю за кодификацию. Даже в самом несовершенном виде она дает возможность продвигаться по целому ряду интеллектуально важных направлений.

В связи с проблемой преподавания хотелось бы обратить внимание на выступление Елены Николаевны Викторук. Меня вообще очень настораживают всяческие инновации в рамках курса для аспирантов «История и философия науки». Есть принятая программа, а есть «кто во что горазд». В программе, действительно, предусмотрен вопрос о «научном этосе». Речь при этом идет о кодексе Роберта Мертона и о том, как этот кодекс обсуждали, какие критические замечания высказывали и почему. Все такие занятия проходят очень живо. Но, подчеркнем, речь идет об этике науки, о ее внутренних нормативах! Вместо этого коллеги предлагают изучать этику бизнеса, а также ведут речь о принятии управленческих решений в сфере науки! Вот это, откровенно говоря, недопустимо. Не объяснив, что такое наука и как научное сообщество выработало свои собственные профессиональные регулятивы, мы уже сосредоточились на бизнес-акциях и их этических основах. Говорят, что это способствует обучению будущих начальников, будущей администрации города и бизнесменов. Но при чем тут наука?! Ведь мы готовим в рамках этого курса будущих научных работников, а не бизнесменов и управленцев. По-моему, очень неэтично и непрофессионально – поворачивать задачу учебного курса таким образом, чтобы, по сути дела, увести слушателей в другую сторону, во многом чуждую науке, познакомить их с дискурсом, абсолютно неприменимым к научному исследованию. Какие могут быть «заинтересованные стороны», как можно применить метод стейкхолдер-анализа, если речь идет о формуле бензола, механизмах клеточного обмена, об уравнениях гидродинамики, о тектонике плит?! Кто здесь в чем заинтересован? Кто с кем должен договариваться? Это недопустимая подмена предмета преподавания!

Я очень ценю статью Эдуарда Михайловича Мирского в сборнике «Этос науки», где красиво показано, что интенсивно идущая коммерциализация различных отраслей (а это прежде всего разработка лекарств, биомедицинские исследования, фармацевтическая промышленность и т.п.) сильно искажает классический научный этос. Там быстро и остро возникает проблема фальсификации и фабрикации. Все вышеперечисленное относится к сфере бизнеса, там – заработок. А здесь, в вузе и фундаментальной науке, мы – нищие. Мы просто нищие. И что теперь делать? Ученых разоблачать? Брать с них какие-то дополнительные обещания? Присягу брать? На Западе вопрос поставили иначе: каковы причины, заставляющие ученых отклоняться от мертоновских норм? Ответ соответствующий: такую ситуацию надо исправлять. Не ученых ругать, а ситуацию менять! Почему здесь уместно об этом говорить? Потому что именно проблема кодификации дает повод про это сказать и принять какие-то превентивные меры.

Но более всего волнует понимание науки, которое сложилось в современном обществе. Меня в свое время крайне расстроило одно шоу, которое показывали по третьему каналу телевидения («Народ хочет знать»). До сих пор я не вижу немедленного и удовлетворительного ответа на заданные там вопросы. На трибуне – два седых доктора наук и еще какой-то чиновник. Геолог и сейсмолог объясняют, что наука пока еще, к сожалению, не может предсказывать землетрясения. А народ «хочет знать»… Встает молодой человек и говорит: «Господа! Слушайте внимательно. Допустим, перед некоторой отраслью стоит задача. Вот, скажем, открывается автосервис, который должен обслуживать клиентов с проблемами поломок автомобилей. Но в данном сервис-центре, который должен ремонтировать автомобили, делать этого не умеют, т.е. автосервис не выполняет свою задачу. Что с ним делают? Его закрывают. Если ваш институт уже столько лет работает и не может предсказывать сейсмические явления, что с ним нужно сделать?..» Научные работники растерялись, и я растерялась. Как можно непосредственно и доходчиво для публики этого человека осадить?

Это «общественное мнение» давит похуже чиновников, которые пьют нашу кровь. Потому что чиновник лукавит, он знает, что делает, а молодой человек с подобными аналогиями просто не ведает, что творит. И это массовая культура, на уровне которой сегодня надо выживать и вузу, и науке. Вот, действительно, очень мощная, хотя и трагикомическая проблема, которую обсуждаемая Декларация затронуть просто не сможет.

Б.И. Пружинин: Выступление этого молодого человека весьма любопытное. Он ведь просто указал ученым на обстоятельство, которое как-то ускользает из их поля зрения, да и из нашего обсуждения. Он просто указал на те изменения, которые произошли в науке, точнее, в ее социальном восприятии. Товарищи ученые, говорит он, наука существует не для каких-то там непонятных поисков истины, а для удовлетворения вполне реальных практических (в конечном счете – повседневных) нужд. Так что закрывать надо этот самый институт. Он даже не видит необходимости делить науку на фундаментальную и прикладную. Она у него вся прикладная, вся утилитарная. И он по-своему прав, точнее, во многом прав. В сегодняшней научной деятельности слишком много такого, что превращает ее во вполне повседневное социальное предприятие. И при чем же здесь бесконечный поиск вечно ускользающей Истины – в конечном счете ведь сегодня фундаментальная наука потому и фундаментальная, что образует фундамент приложений. Другой вопрос, способна ли такая наука устоять, сохранить себя в культуре как самодовлеющая ценность? Как нечто полезное – да, а как устой культуры – вряд ли. Молодого человека, однако, этот вопрос вообще не интересует – он готов жить и без истины, тем более научной. Ибо он уже живет в другой культуре. А вот для меня важно, способна ли наука все же найти баланс прикладного и фундаментального (в старом смысле этого слова – как бескорыстный поиск оснований мироустройства). У меня нет ответа на этот последний вопрос. Точнее, я не могу найти однозначного ответа на этот вопрос в самой науке. Но я, как философ науки, склонен отыскивать формы такого баланса. Я надеюсь. Ибо я хочу жить в культуре, у которой огромное число недостатков, но в которой однажды возникла наука, есть истина, есть история, есть личность и пр. И потому я в принципе за любой шаг в этом направлении, в том числе за декларации. Однако я бы хотел, чтобы в Декларации, которую мы обсуждаем, более четко была выражена вот эта самая культурно-историческая проблема и соответствующая позиция.

В.А. Шупер: Утрачены принципы Просвещения, представления о науке как высшей ценности.

Н.И. Кузнецова: Да, утрачены. Но что теперь? Скорбеть? Как говорится, надо что-то делать. Да, можно говорить: «Молодой человек, вы утратили идеалы Просвещения!» – и он на вас посмотрит не с благодарностью. Что за слова вы какие-то говорите? Нет, тут что-то другое надо.

И еще один момент. Если у нас в гуманитарных науках и даже отчасти в географии, которую Вячеслав Александрович здесь блистательно представляет, вред плохого преподавания и нетребовательности к студентам выражен не слишком ясно, то в медицине и инженерии – это уже вопрос национальной безопасности.

И, наконец, о том, хорошо ли мы преподаем философию. Я уже говорила, что ставлю студентам тройки и четверки там, где надо двойки ставить. Все мы хорошо знаем, почему и как это бывает. Студенты рады. Тогда спрашиваю: «А вы будете рады, если в данный момент в инженерных вузах молодые люди, которые будут потом с этими дипломами рассчитывать мосты, крыло самолета и т.д., так же, как и вы здесь и сейчас, получат свои зачеты? Вы хотите, чтобы медик сегодня так же, как вы, сдал зачет, а завтра вы придете к нему на прием в поликлинику?» Они ошарашены, раздаются возгласы: «Нет, не может быть, они не так сдают!» Я в ответ: «С чего вы взяли, что не так?» Меня постоянно мучает мысль, что в медицинских и инженерных вузах дела обстоят таким же образом, как и у меня. Верно ли, что медики «просто так» поставить хорошие оценки не могут? Я сильно надеюсь, что и профессора инженерных вузов ведут себя иначе. Но это только надежда! Сомнения нарастают.

В.А. Шупер: У наших студентов есть аргумент: «Я все равно не буду работать по специальности!»

Н.И. Кузнецова: Верно, это слышишь часто. Но моих гуманитариев я уже несколько раз ошарашивала своим нехитрым сопоставлением. Меня, например, спрашивали на семинаре по педагогической практике: «А имеет ли преподаватель право губить жизнь студента, если тот не может сдать зачет или экзамен?» Я отвечаю: «Да, это так хорошо звучит, и надо быть гуманистами!» Но вновь и вновь спросите себя: «Есть ли у нас чувство ответственности? Посмотрите на это шире. А что будет, если мы не будем “губить студента” и не поставим ему заведомо справедливую оценку, а поставим такую, какую ему хочется?» Эти разговоры вспыхивают постоянно в разных контекстах.

Есть еще один момент, который надо отметить. Все-таки эта Декларация, естественно, отличается от классического мертоновского Кодекса, в ней есть дополнительные ноты, и они серьезны. Никто не может сомневаться в том, что в середине ХХ века в самой науке произошел определенный аксиологический взрыв. Атомная и водородная бомбы, генная инженерия… Техника и наука сегодня фактически подошли к возможности омницида – всеобщего самоубийства – сразу в нескольких областях своих применений. Я повторю слова М.А. Розова в одной из его статей: с момента атомного взрыва вся ситуация изменилась, и уже невозможно стремление к истине считать наивысшей ценностью. Возникают другие слова – Декларация об ответственности. Исследования могут быть опасны. На первых порах сами ученые накладывали мораторий на некоторые сферы исследований, их никто не заставлял. Они первые осознали свою ответственность перед лицом многоликой опасности. Именно ученые сформулировали правила биомедицинских исследований, заговорили о биоэтике, а не чиновники! В Декларации отражена эта озабоченность.

В чем основания этих тревожных нот, которые первыми озвучили сами исследователи? На мой взгляд, решающую роль сыграла собственная интуиция ученых. У Ричарда Фейнмана есть прекрасные заметки, где он пишет: мы, ученые, первыми оказываемся в ситуации крайней неопределенности, и это заставляет нас быть осторожными. Это настолько серьезно, что мы не должны упустить сами попытки кодификации подобной интуиции. Даже в гуманитарных науках равнодушие к этическим правилам приводит к беде: как бы даже в этой «безобидной» сфере к возможностям омницида не скатиться! Безответственность в гуманитарных областях также небезобидна. Гуманитарии могут озадачить технарей, политиков, бизнесменов, предусмотреть рискованные социокультурные последствия технического прогресса, предупредить об антропологической катастрофе. Однако как сделать, чтобы их экспертная работа учитывалась? Это другой вопрос. Я выступаю категорически «за» кодификацию этических проблем научного исследования как прецедент, позволяющий нам обсудить целый круг крайне серьезных вопросов.

В.Н. Порус: Оставим спор, нужен или не нужен кодекс. Кому он нужен, тот его и сделает. Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Другое дело, что это не всем нужно, но нельзя запретить людям заниматься любимым делом. Пусть составляются кодексы, декларации, петиции, обращения ко всем людям доброй воли. Все это в лучшем случае не вредно. Хотя, повторяю, это может быть и вредно, когда эти кодексы и декларации становятся ширмами. Повторяться не буду.

Несколько слов о различии возрастов тех, к кому обращен подобный кодекс. Здесь прозвучала мысль, которая мне кажется совершенно неверной. Кодекс якобы совершенно не нужен людям, уже сложившимся, и он абсолютно необходим молодым, которые якобы не знают, как себя вести, пока не прочитают какие-то декларации или кодексы. Я думаю, что это либо наивно, либо ошибочно. Молодые почти всегда знают, как следует и как не следует поступать. И когда они поступают вопреки некоторым моральным установлениям, то они делают это не из-за невежества, а совершенно по другим причинам. Очевидное явление здесь заключается в следующем. Молодые – которым может быть 30, 40, 50 лет. До какого возраста человек может считаться молодым – до 60? Вообще-то говоря, где порог молодости? Предположим, что мы это знаем. Предположим, что эти самые молодые ориентируются не на слова. Не на декларации, не на лекции о декларациях, не на лекции, где конспектируют какие-то там этические нормы. Они ориентируются на людей, на примеры, на то, что они видят и знают, они доверяют своим чувствам. Слуху, духу и нюху. А словам они доверять разучились и правильно сделали. Потому что если человек, который защитил докторскую диссертацию на цитатах из известной ему литературы, говорит им о том, что избыточное цитирование есть признак творческой импотенции, то они верят своим глазам, а не тому, что он им говорит.

Есть пословица: делай, как я говорю, а не так, как я делаю. Так и студенты знают, что они делают, и прекрасно распознают, где правда, а где ложь, где поза, а где позиция. Они замечательно умеют различать искреннее слово преподавателя, лектора и форму, в которую он свои слова облачает.

Вот эта опасность, на мой взгляд, велика. Нельзя говорить, что это только для молодых, потому что молодые берут пример с нас: как мы входим в аудиторию и как мы из нее выходим. Под презрительные взгляды студентов или под уважительные и даже влюбленные. Это значит гораздо больше, чем чтение каких-то кодексов.

И последнее. Я думаю, что обсуждение этого вопроса выводит на более общие. В конце концов, о чем мы спорим? Издать декларацию? Да издайте, ради бога. Кодифицировать? Да на здоровье, будет еще одна бумажка, которую так или иначе используют. Речь идет вот о чем. Мы говорим о действенности морали, о ее новых формах, продиктованных жизнью, ее изменившимися условиями. Когда мораль не в словах, не в кодексах, не в декалогах или четырех принципах просветления. Мораль в том, как люди поступают и как они обмениваются знаниями о взаимных поступках. Вот здесь мораль теперь живет, а не в словах.

Поэтому, на мой взгляд, главная проблема, которую должен осмыслить философ, – как соотносится моральная атмосфера научного сообщества со структурой общественной морали, как она создается самой жизнью. Мы говорим о месте науки в культуре, о культурной функции науки, о том, что современная наука утратила. Это всегда подчеркивает Вячеслав Александрович. Но современная культура, в которой мы все имеем честь пребывать, утратила одну из своих важнейших ценностей. Наука стала массовой профессией, способом добывания денег, результатов, чего угодно, но не ценностью культуры. И это студенты понимают лучше некоторых преподавателей философии, которые живут и говорят по старинке. Поскольку им очень дорога традиция своего воспитания, они продолжают говорить: «Как же! Наука есть поиск истины, а истина дороже всего! Истина ведет нас к Богу. Ну, не к Богу, то хотя бы к успеху! А вы занимаетесь: а) плагиатом, б) пустословием, в) фальсификацией данных. Значит, вы грешники, вы нарушаете заповеди!» А они в ответ: «Идите, ребята, лесом, по опушке и дальше. Потому что вы врете. Потому что примеры, которые мы знаем и видим, за исключением тех, которые замазывают или нарочно очерняют, так вот эти примеры говорят нам совсем о другом! Вы говорите одно, а делаете другое. На что мы должны ориентироваться, на слова? Нет, извините, мы будем ориентироваться на факты».

Все, что я говорил до сих пор, критикуя идею кодификации моральных норм и принципов, продиктовано озабоченностью - страхом перед пустословием. Перед нарочитой декларативностью того, чем мы занимаемся. Это страх утратить то ценное, что мы хотим оставить в нашей культуре, за счет выпячивания, выведения на первый план формальных сторон дела. Когда буква становится важнее смысла. Я на протяжении своей жизни много раз наблюдал ситуацию, когда буква вытесняла содержание, а потом, когда рушились буквы, оказывалось, что вместо содержания – пустота, вакуум. А вакуум, как вы знаете, скорее всего втягивает в себя всякие нечистоты. Так вот, эта ситуация, когда мы окружены этим самым морем нечистот, но при этом занимаем позу глашатаев моральных истин, не только печальна, она еще и смешна. Я бы не хотел в ней оказаться.

Э.М. Мирский: Ни в коем случае не претендуя на подведение итогов нашего обсуждения, отмечу некоторые важные моменты в его развитии. Фокус дискуссии постепенно перешел от нормативных оттенков документа к его роли как инициатора коммуникации между коллегами разного статуса (от профессоров до студентов). Последнее крайне важно подчеркнуть.

Особенность этической рефлексии как раз в том и состоит, что участники дискуссии здесь по определению выступают «на равных»: нет профессорской этики, отличающейся от этики аспиранта или студента. Об этом мы часто забываем. Между тем профессор, с высоты своих знаний и опыта объясняющий, почему он «из гуманных соображений» не может поставить незачет лентяю или неучу, должен быть готов обсуждать с тем же студентом, почему он промолчал на заседании совета, незаслуженно присудившего ученую степень. И здесь требование обязательного участия в дискуссии (с точки зрения Мертона, в обязательной экспертизе результатов коллег) выглядит уже совсем не таким банальным, каким оно представляется на первый взгляд. Другое дело – мы сами так привыкли к тому, что Оруэлл называл «двоемыслием», что нам кажется пустословием повторение важных, но не всегда соблюдаемых этических истин.

Между тем сейчас целый ряд, казалось бы, очевидных проблем приобретают актуальное практическое значение. В частности, мы приспособились жить (не будем говорить, с какими потерями, в том числе и этическими) при отсутствии реальных институтов профессионального научного сообщества, разгромленных в начале 1930-х гг.

Вот сейчас, как всегда неожиданно, нас охватила очередная кампания формирования федеральных, национальных, региональных и прочих больших университетов, где один вуз делается из нескольких других. Получается очень забавная ситуация, тем более что эти университеты, особенно в регионах, бывают тесно связаны с местным бизнесом и местной властью.

К сожалению, такие университеты создаются в местах, где нет даже таких убогих средств управления наукой, какие имеются в центре, у Академии наук и Минобрнауки. У них есть масса проблем, из которых я хочу обратить внимание на две весьма существенные, связанные с функционированием этих университетов. Во-первых, это проблема гомогенизации тех частей, которые как-то объединились под одной крышей; во-вторых, контроль за результатами, особенно практическими, полученными в ходе взаимодействия науки и бизнеса в этой структуре. Многие из этих результатов могут оказаться небезопасны. Жизнеспособность таких научно-практических объединений будет во многом зависеть от того, удастся ли на местах создать профессиональные сообщества, которые интегрируют эти весьма разношерстные образования.

У нас сегодня есть единственная возможность: с одной стороны, нужно хоть как-то объединить на локальном уровне всех физиков, всех химиков, всех биологов и т.д. внутри университета, чтобы они не оставались под теми же самыми крышами и на тех же кафедрах, где сейчас находятся. С другой стороны, необходимо, чтобы они имели право если не проводить, то хотя бы инициировать экспертизу всего того, что выходит не без помощи университетских ученых.

Следует иметь в виду, что после нашего вступления в ВТО любая фирма сможет подавать в суд на любую некорректную инновацию, причем не в наш «самый справедливый и гуманный суд», а в свои судебные органы. В итоге нам могут запретить выпускать эти вещи, штрафовать и т.д.

И последнее. Нет слов, приятно чувствовать себя корифеем, рассуждая, какие практические меры надо принимать (или не принимать). Давайте, однако, вспомним, что мы в первую очередь исследователи, от которых общество (и сообщество) ждет не столько авторитетных экспертных мнений, сколько обоснованных результатов исследований.

В.А. Шупер: Маленькая реплика по поводу вступления в ВТО. Если бы наша страна к нему готовилась, чего совершенно не было на практике, это потребовало бы полчищ юристов, маркетологов, патентоведов. Это задача важнейшая, но она не научная.

В.Н. Порус: Я все же не понял характера обсуждаемых нами требований. Скажем, не повторяй чужих разработок, не воруй, не выдавай желаемое за действительное, когда публикуешь результаты своих исследований. Они носят правовой или этический характер? Я не понял разницы. Когда мне ВТО выставит иск за то, что я так или иначе использую чужие разработки, выдав их за свои, то судить меня будут не по моральным законам, а по законам той страны, в которой будет этот суд. Но я говорю о моральном кодексе, о кодификации моральных принципов и правил, а вовсе не о том, что не нужны кодификации каких-то требований, которые делают нашу работу профессиональной.

Б.Г. Юдин: Вообще-то юридические и моральные нормы далеко не всегда разделены непроходимой пропастью. Скажем, если Американская медицинская ассоциация (инстанция отнюдь не судебная!) кого-то исключает из числа своих членов за те или иные этические прегрешения, то он лишается права заниматься медицинской деятельностью.

В.Н. Порус: Я говорю совершенно о другом. Возьмем, к примеру, правила написания научных статей, недопустимость плагиата или орфографических ошибок. Какое это имеет отношение к морали, к этике? Может быть, я чего-то не понимаю? Но я вижу разницу между соблюдением стандартов профессионального поведения и моральными нормами. Вот как в спорте: ты можешь быть аморальным человеком, но если ты прыгаешь на два с половиной метра, то ты чемпион.

Б.Г. Юдин: Зафиксированные письменно моральные стандарты, следовательно, это только слова, предназначенные для сокрытия этой разницы?

В.Н. Порус: Я не вижу в них резона и, более того, я опасаюсь, что за этими словами будут стоять инструменты управления теми людьми, которые иначе не управляются.

И.В. Мелик-Гайказян: На меня произвело большое впечатление сказанное Владимиром Натановичем. На этапе подготовки нашей встречи как-то ускользнуло то, что под сомнение может быть поставлена сама необходимость в обсуждаемом кодексе. В связи с этим хотелось бы подчеркнуть несколько моментов.

Во-первых, этический кодекс нужен не для того, чтобы сообщить кому-либо о том, что таскать чужие носовые платки – плохо. Он – кодекс – нужен, чтобы в изменившихся условиях научной и преподавательской деятельности выразить две вещи: требования к подобной работе, которые остаются ее инвариантом, и те требования, которые стали ей присущи только в нынешней ситуации. Причем форма этого выражения имеет принципиальное значение. Здесь я опираюсь на обобщение А.Н. Уайтхедом изначальных идей американского направления семиотики. А именно: мудрое управление основано на умении совершать «перевороты в символизме», которые должны быть специально организуемы в те времена, когда транслируемая семантика, синтактика и прагматика достигают когерентности – особой степени согласованности. А способ организации «переворотов в символизме» – один – подвергнуть, как писал А.Н. Уайтхед, очищению посредством концептуального анализа все составляющие воздействующего символизма. Иными словами, необходимо выражение в вербальной форме всех наблюдаемых соотношений между новыми стереотипами мыслей, распознаваний образов и поступков, то есть всего того, что сегодня обозначалось словами «все мы сегодня понимаем», «все мы сегодня видим» и «все сейчас так поступают». И будет лишь паллиативной мерой указание примеров для подражания – правильных «пониманий» и «поступков», которые укажут на инвариант научной деятельности – этические принципы.

Во-вторых, при концептуализации и кодификации этических пределов, в которых сегодня осуществляется научная деятельность, стоит задаться вопросом о том, где воспитываются соответствующие убеждения. Казалось бы, этим воспитанием занимаются в вузе, поскольку есть такая графа отчетности – научная работа студентов. Однако может ли студент, не получивший высшего образования, вести научную работу?

Н.И. Кузнецова: Вообще говоря, студент научную работу вести способен. Это можно обсудить, но такая работа, бесспорно, делалась. Степан Крашенинников, студент Академического университета, не окончил курса, когда собирал тот материал, который послужил основой для его классической книги «Описание земли Камчатки».

И.В. Мелик-Гайказян: Но вот парадокс – и здесь я опять обращусь к примерам из эмпирического опыта: студенты Высшей инженерной школы Франции, занимающей высокое место в мировом рейтинге вузов, убеждали меня, что студент не может проводить научную работу, поскольку он еще не имеет должного образования для занятия наукой, и перед ним не ставится исследовательская задача. Студент может выполнять самостоятельную работу только с учебными целями. Другой пример связан со временем моей учебы в Московском университете. Наш любимый профессор Евгений Владимирович Ротшильд упорно приводил цитаты из весомых изданий солидных авторов для того, чтобы научить нас, невзирая на авторитеты, уметь распознавать тавтологии, эквивокации и просто глупости. Рефреном звучало: «Вам дается хорошее образование, чтобы вы могли самостоятельно делать выводы о достоверности утверждений, сделанных любым автором в любом издании». При этом мы выполняли курсовые и дипломные работы, которые вполне можно счесть научными работами, в убеждении, что это еще не наука, а лишь подготовка к занятию наукой. Итогом этого воспитания стало убеждение, что при определенном усердии мы способны самостоятельно решить любую исследовательскую задачу, которую сумеем сформулировать, а научная работа  сводится к самостоятельной формулировке новой задачи. При этом исчезают соблазны в совершении поступков, недопустимость которых утверждает кодекс. Так вот, не становится ли источником системной деформации этических принципов науки то, что имеет название «научная работа студентов», «научный руководитель аспиранта», «научный консультант докторанта»? Или иначе, в какой момент предполагается возникновение требования самостоятельности в постановке задачи и в обосновании способов ее решения? Получается, что на стадии получения профессорского звания, когда, уже не будучи прикрыт «спиной» руководителя и консультанта, преподаватель станет ставить задачи своим аспирантам. В действии этих показателей делается акцент на скорости в получении результатов, что становится соблазном имитации этих результатов. Здесь я говорю о пунктах в отчетности вузов, фиксирующих возраст лиц с учеными степенями и званиями. Мне легко понять желание человека в достаточно молодые годы достигнуть ученой степени, поскольку сама я защитила докторскую в 35 лет, но трудно понять распространение «сверху» соблазна торопливости и суетности. Ведь это становится импульсом для нарушения еще одной составляющей научной работы – усердия или терпения. Итак, складывается ситуация, при которой необходимость «закрывать» показатели научной деятельности в вузе заставляет «закрывать глаза» на деформацию этических принципов этой деятельности. Тревожит отсутствие бескорыстия в подобном отводе глаз, поскольку достижение показателей оплачивается. Соблазн в получении довольствия силен, но, как известно, каждый стоит столько, сколько стоит то, от чего он способен отказаться.

В-третьих, за последние лет двадцать трансформировалась сама деятельность университетов. Глубину трансформаций легко понять на примере книг, выпущенных Высшей школой экономики в прекрасной издательской серии  «Теория и практика образования». В частности, в книге «Миссия университета» Х. Ортега-и-Гассет обосновывает необходимость исключить из содержания образования «клочки» науки, облечь содержание в педагогически рационализированную форму и «не позволять среднему студенту» воображать, что «он станет ученым». Эта книга написана в 1930 году. Нам понятно, что за последующие годы ситуация изменилась и «продуктом» университета является уже не столько «культурный человек», сколько профессионал в достаточно узкой области. Но накануне Второй мировой войны первоочередными Ортеге-и-Гассету виделись другие цели. Следующей в этой серии стала книга с названием-диагнозом «Университет в руинах» Билла Ридингса. В ней содержится анализ многих тенденций и их итогов в трансформации университета. В контексте настоящего обсуждения любопытными представляются следующие из них. Во-первых, то, что «сцена преподавания» стала «ареной этических практик», и, во-вторых, то, что главной фигурой в университете стал не профессор или студент, а менеджер. Эта главная фигура имеет свои цели, отличные от целей профессора или студента. Книга была написана Ридингсом в начале 1990-х годов, то есть еще до вхождения в нашу действительность Интернета, в котором сейчас «носятся» идеи.

Заметим, что Интернет-ресурсы позволили обсуждать сегодня ситуацию с курсовой, текстом которой стал конспект лекции. Прекрасно, что Владимир Натанович об этом сегодня рассказал, сославшись на сайт своего университета. Мне, в принципе, понятна неловкость этой ситуации. Ведь очень трудно вообще удержаться от реакции на подобное непотребство со стороны студента, уверенного, что «все в этом замешаны». Это перетекание результатов из текста в текст создает ситуацию «песочницы», в которой все могут играть не своими игрушками. В науке эта ситуация становится губительной, поскольку авторство фиксирует преемственность полученных результатов. В прошлом году в журнале «Вопросы философии» мы опубликовали отчет о конференции в Томске, посвященной Эрику Григорьевичу Юдину. В материале акцентировалось то обстоятельство, что идеи Эрика Григорьевича часто становились известными без ссылок на его авторство, в частности, давалась ссылка на сайт, где были приведены примеры действия «песочницы». В этих примерах фамилии любителей чужих результатов мы не приводили полностью, а обозначали только первой их буквой, и слов, подобных слову «плагиат», не употребляли. В число примеров вошло сравнение фрагмента моей статьи с фрагментом некоего автора, названного только первой буквой его фамилии. И вот сюрприз. В электронной версии журнала «Вопросов философии» появляется комментарий, в котором, раскрыв свое инкогнито, этот автор выставляет мне претензии словами: «Это кто у кого украл?» Такие люди с горящими на их головах шапками совершают такие поступки не потому, что иначе нельзя – нельзя сослаться на опального автора, поскольку не опубликуют; нельзя опубликовать под своим именем крамольные мысли из опасения, что дети останутся сиротами. Сейчас это делается по причинам другого свойства: в случае со студентом – из лени, а в случае с «поклонником» моих результатов – из амбиций, стимулируемых показателями в менеджменте университетов. Быстрее, раньше …

Новый темп нашей деятельности становится управляющим параметром в науке и образовании. Здесь возникает методологическая и логико-семиотическая задача по выяснению позитивных целей, возможных в новой действительности, потому что ценность каждого нашего шага или выбора зависит от того, приближает он нас к цели или не приближает. Университет не может заставить человека в молодые годы тратить 5–6 лет на то, что не даст ему профессии. А цель каждого университета определяется его миссией. Таким образом, круг замыкается, и мы приходим к тому, о чем писал Рубен Грантович в статье про реальную практику создания этических кодексов и формулировку миссий университета: просто подбираются красивые слова и ничего не обещается, а следовательно, отсутствует ответственность за результаты образования. Эта статья опубликована в сборнике «Утопия и образование» (Томск, 2011). Удивительно, но связь образования и утопии до сих пор в должной мере не осознается. А ведь все, что у нас называется парадигмами образования, исходит из социальных утопий. В жизнь эти социальные проекты пытались претворить редко, но в теорию и практику образования они – в той части, которая касалась описания людей, живущих в прекрасном будущем, – вошли прочно. Настолько прочно, что мне было странно обнаружить отсутствие осознания связи этих феноменов в описании становления педагогических теорий. Все парадоксы образования есть, в принципе, следствие утопического генезиса образования. И с давних времен нас питает утопическая идея о том, что если объяснить людям, что значит  «поступать правильно», то они начнут вести себя сообразно. Но утопии способны вызывать и позитивную динамику. Вызывать при наличии соответствующего семиотического оформления условий своего достижения. Ты не профессионал, если «прихватываешь» результаты или «подтасовываешь» последствия их реализации, а в научное сообщество путь открыт исключительно профессионалам. Высшая школа экономики, по крайней мере в своем начале, следовала правилу: чем лучше учишься, тем меньше ты платишь. Воспитывалось убеждение: ты не менеджер, если позволяешь себе платить за чужой успех.

В.Н. Порус: Практика, к сожалению, показывает: «меньшее» – это всегда относительная величина, ты меньше платишь, но с каждым годом все больше, потому что планка все время увеличивается. Ты меньше платишь, чем по верхней планке, но больше, чем в прошлом году.

И.В. Мелик-Гайказян: Все это примечательно. Короче, я вижу задачу в такой организации и настройке коммуникативного пространства внутри вуза или внутри какого-то сообщества, которая бы вызывала позитивную динамику, продвижение к той цели, которую мы выберем. Важно определить цель и выразить ее вслух. И объяснить, почему это именно так выражено, и отстаивать каждое слово. Поэтому я даже не предполагала в начале этой дискуссии, что необходимость в кодексе будет подвергаться сомнению. Я понимаю настороженность оппонентов, поскольку обычно разговоры о хорошем заканчивались проигрышем хорошего. Но Европа в Средние века преодолела хаос варварства благодаря тому, что кодекс рыцаря как образца благородства отстаивался в его противопоставлении с антикодексом. Был создан не только кодекс монаха, но и кодекс лжемонаха. Монахи и рыцари, которых живописали кодексы, встречались редко, но вербальное выражение примеров и антипримеров оказалось важным. Это и давало образцы, на которые неграмотные люди могли ориентироваться.

В.Н. Порус: И все-таки я очень рад. Я сегодня увидел столько идеалистов, столько возбужденных светлыми целями людей, которые верят, что именно им дано проложить дорогу к этим целям. Это не каждый день встречается, и это очень ценно. Хорошо оказаться в такой компании в роли Адвоката Дьявола. Ведь часто благими намерениями мостят дорогу в преисподнюю.

И последнее. Всякая моральная ситуация может быть описана тремя вопросами: кто отвечает, за что отвечает и перед кем отвечает? Когда мы говорим, что моральный кодекс нужен молодежи (кому-то нужен, кому-то нет), мы указываем на адресата. Вот им нужен, они будут отвечать. За что они будут отвечать? Они будут нести моральную ответственность за свое поведение. Мне неясно: перед кем они будут отвечать?

И.В. Мелик-Гайказян: Перед собой.

В.Н. Порус: Вы знаете, это такая хитрая штука. Я напомню, что в борьбе с самим собой ты всегда выигрываешь и всегда проигрываешь. Это отсылает нас к религиозной метафизике, потому что во мне должен быть Дух Божий. И если я в него не верю, то мне перед собой отвечать бесполезно, я всегда найду моральный компромисс. Я всегда найду виноватого, кроме самого себя. А вот когда я отвечаю перед сообществом, перед какой-то культурной средой, то я прежде всего интересуюсь: а достойно ли это сообщество, чтобы я нес перед ним какую-то ответственность? И я сразу буду искать пытливыми глазами в этой толпе того, перед кем мне будет стыдно за мое неморальное поведение.

И.В. Мелик-Гайказян: Вы – полный продукт нашей российской культуры, которая основана на неприятии права.

В.Н. Порус: Я говорю о морали, а не о праве.

И.В. Мелик-Гайказян: С античных времен ясно, что тот, кто выигрывает, нарушая правила, тот проигрывает сам себе. Это же основная мысль Пайдейи.

В.Н. Порус: Были и другие мысли, например, что праведник обретет вечное блаженство. А грешника настигнет Божий суд. Это все было, так что не надо ссылаться на исторические примеры. Я говорю о сегодняшней реальности. Я выхожу с моральной проповедью, вооруженный кодексом и какими-то примерами, к аудитории, и студенты на меня смотрят. Они смотрят на меня, а не на то, что я им предлагаю.

Вопрос, который нас сегодня волнует, он примерно такой: может ли Кодекс заменить меня? Или: могу я выступать просто транслятором этого Кодекса?

Пусть каждый делает свое дело, пусть пишут эти кодексы. Они, возможно, станут событием культурной истории, хотя, скорее, они упокоятся на пыльных полках. Возможно, они окажут какое-то цивилизующее, окультуривающее воздействие на публику. Я буду очень рад и торжественно признаю свое заблуждение. Но я в это не верю, а верю в совершенно другое. Что все рассуждения о морали абсолютно бесполезны и бесплодны, пока не хватает конкретных усилий людей, чтобы эту мораль показывать в действии как образцы поведения. А это кодексами не формируется. Это естественный процесс развития культуры. Причем этот процесс тогда естествен и продуктивен, когда культура здоровая, когда она в своем расцвете. А когда она в тяжелейшем упадке, когда, образно выражаясь, надо собирать осколки и из них строить временные убежища от стихийных бедствий, вот тогда все роли очень сильно меняются. Вы знаете, куда их употребят – эти самые кодексы? А поведение людей может оказать серьезное воздействие на окружающих. Как он себя ведет? Лишается ли он научной степени, потому что оказался слишком требовательным к своим работам, либо всеми силами, используя все свои связи, пробивается к регалиям? Это важно, это влияет, это остается. А кодексы приходят и уходят, как ушел Моральный кодекс строителя коммунизма.

И.В. Мелик-Гайказян: А вот образец для поведения, или модель поведения, следует за каким-то осознанием и какими-то принципами, либо модель поведения или же она эти принципы генерирует?

В.Н. Порус: Конечно, это обоюдный процесс. Надо знать, что ты моделируешь и чему ты следуешь. В этом случае воспитание является условием следования модели поведения. Но если воспитание не следует модели, а следует букве, то тогда это воспитание оказывает обратное действие. Оно формулирует и формирует лицемерие.

И.В. Мелик-Гайказян: Пока это в букве не будет выражено, это является неким фантомом.

В.Н. Порус: Вы знаете, этот разговор напоминает разговор в Думе на заседании Комитета по образованию. Там выступал один депутат, я не помню его фамилии. Он сказал интересную вещь: стоит нам ввести в школах Закон Божий, и люди станут культурнее, образованнее, моральнее и т.д. Я говорю: господа, таким образом вы воспитаете лицемеров. Потому что на уроке Закона Божьего будут говорить о том, что Земля сотворена нашим Господом за шесть дней. А на уроке физики и космологии ему расскажут нечто иное. И школьник будет знать, что на этом уроке надо говорить одно, а на этом – другое.

Это и значит: слова сделают вас моральными, тем более слова, написанные в священной книге. И значит, эти слова нужно повторять при каждом удобном случае.

А я говорю, вы будете эти слова дискредитировать, вы будете их подрывать, вы посеете в людях неверие, худшее, чем неверие без знания Закона Божьего. Разочаровавшийся верующий – это гораздо более опустошенный человек, чем атеист. Поэтому разговоры о морали должны быть не просто, как говорил Валентин Ефимович, осторожными – они должны быть архиосторожными, особенно это касается практики употребления этих слов – не только устной, но и письменной. Потому что разговоры о морали часто ведут к аморализму. Вот на чем я настаиваю, и это философская проблема, а не социологическая, культурологическая, и не какая-либо иная. Не относясь к ней серьезно, мы никакие другие проблемы даже поставить не сможем. И будем все время путаться, где разница между моральными нормами и предписаниями ГОСТа или между международным правом и заповедями Декалога. Мы постоянно будем путаться, особенно когда речь идет о практических действиях. Особенно если мы будем по практическим действиям судить о моральности. Если мы судим по действиям, это еще Кант говорил, мы не знаем, морален ли человек. Потому что действия эмпирически мотивированы.

Н.И. Кузнецова: Думаю, Кант бы не запрещал кодификации. Но мне было бы спокойнее, если бы этот документ был назван «Декларация об ответственности», а не Этический кодекс.

Б.Г. Юдин: Наталия Ивановна, но документ так и называется - не кодексом, а декларацией. И уж он никоим образом не тянет на трактат по теоретической этике.

Н.И. Кузнецова: Все, что выражено в документе по прикладной этике, конечно, должно содержать как предпосылку теоретические основы, и Апресян как бы их воплощает. На мой взгляд, там кантовский принцип не нарушается.

И.В. Мелик-Гайказян: Владимир Натанович, а все-таки что-нибудь позитивное в сегодняшнем обсуждении Вы видите?

В.Н. Порус: Я уже сказал, что я впервые за долгие месяцы, если не годы, попал в столь благородную, идеалистически ориентированную, оптимистическую аудиторию, которая, несмотря на все инсинуации по поводу беспросветного настоящего, верит в светлое будущее. Второе. Здесь были довольно четко обозначены позиции. Одна позиция – кодекс нужен! И мы его сделаем! Вторая позиция – этот кодекс, может быть, нужен, а может, не нужен, и стоит подумать, зачем мы его делаем. И третья позиция: делая кодекс, не забывайте, что он может выступать в качестве прикрытия для совершенно аморальных действий, аморальных мыслей. Каждый выбирает дело по вкусу. Я становлюсь в позицию человека, который за розовым флером видит, как мне кажется, подлинную реальность.

Есть другая позиция. Реальность не такая, как вы ее видите, она гораздо лучше, чем вы о ней думаете, а то, что мы делаем, – улучшает эту реальность. Step by step. Потихонечку. Постепенно, слово за словом мы воспитаем настоящих моральных людей, ученых или профессионалов и т.д., и все пойдет хорошо. То есть я говорю о ситуации культурной катастрофы, а мои оппоненты говорят, что у нас все хорошо, только есть некоторые отдельные недостатки, которые нуждаются в нашем исправляющем участии. Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет… Я против такой позиции. Я хочу понять причины катастрофы, смотреть ей, так сказать, в лицо и в такой ситуации вести себя честно. Честность – это прежде всего моральный принцип.

В.А. Шупер: Я глубоко не удовлетворен тем растлевающим влиянием, которое оказывает современное общество на науку. Верно было сказано, что научное сообщество не может быть более моральным, чем общество в целом, но распространение всех этих концепций типа «устойчивого развития», «потепления климата», многого другого, что не выдерживает никакой критики с научных позиций, как раз связано с воздействием общества на науку. Когда мы хотим создать какой-то кодекс, мы должны задуматься: для чего или для кого мы создаем этот кодекс? Для государства? Чтобы оно знало, как обращаться с наукой? Это было бы прекрасно! Благороднейшее дело! Но кто обращается с наукой более варварски, чем государство? Да чиновник скорее попов будет слушать, чем ученых. Поэтому возникает опасность того, что кодекс будет использоваться государством для управления наукой, что он превратится в очередной канал для влияния на общество, которое уже совершенно утратило идеалы Просвещения и погрязло по уши в постмодернизме, на науку, которая еще в значительной степени эти идеалы сохраняет. Мы же им мешаем, мы очень вредные люди. И чем быстрее мы вымрем, тем лучше. Тогда расцветут и «устойчивое развитие», и «потепление климата», и все прочие химеры.

Как-то я оказался за одним столом с французским дипломатом, бывшим послом в одной из европейских стран. У нас же, ученых, комплекс Прометея. Нас хлебом не корми, дай кому-нибудь принести крупицы объективной научной истины. Я тут же стал с жаром объяснять моему высокопоставленному соседу по столу, что потепление климата – это, вообще говоря, гипотеза. Во-первых, неизвестно, что это устойчивая тенденция, во-вторых, не доказана совершенно его антропогенная природа. В-третьих, доказано, что те миллиарды, которые тратятся на борьбу с парниковым эффектом, смогут замедлить потепление на две недели или на несколько месяцев, по разным подсчетам. Это то, что я хотел, но не успел ему сказать, потому что он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и сказал: «Все это нужно, чтобы притормозить Китай и Индию».

Н.И. Кузнецова: Конечно, текст Декларации уже готов, и нас не приглашали его писать, но, мне кажется, что к высказанным замечаниям авторам все же следует прислушаться, потому что лучше избежать тех слов, которые могут быть дезавуированы.

Б.Г. Юдин: Я не понимаю, откуда вообще берется эта презумпция, будто документ создан для прикрытия каких-то черных дел.

В.А. Шупер: Никоим образом! Надо принять во внимание психологический момент. Я приношу извинения, если я вас обидел. Я этого совершенно не хотел. Поймите, работающий ученый предпенсионного возраста получает вот этот кодекс, в котором написано (статья 7): «Плодотворная научная деятельность требует от ее участников высоких гражданских качеств». А Статья 10 гласит: «Участие в публичных дискуссиях – одна из обязанностей научных работников» и т.д.

Ученый, который все это получил и читает, испытывает раздражение. Да что это мне здесь пишут? Что я – все это сам не знаю?

Б.Г. Юдин: Вячеслав Александрович не видит смысла в статье 10 проекта Декларации, которая начинается со слов: «Участие в публичных дискуссиях – одна из обязанностей научных работников». В связи с этим я хотел бы обратить внимание на то, что в этой норме фиксируется одна из серьезных перемен, которые претерпевает сегодня этос науки. Действительно, мы знаем, что традиционный этос науки весьма настороженно относился к выступлениям ученым, обращенным не к коллегам по сообществу, а к более широкой аудитории. В наши дни ситуация радикально изменилась. Во-первых, перспективы развития тех или иных направлений науки и техники во все большей мере зависят от позиции общества или, по крайней мере, некоторых значимых социальных групп – стейкхолдеров. Во-вторых, ученым зачастую приходится и отчитываться перед широкой публикой относительно того, насколько эффективно исследователи израсходовали выделенные им общественные ресурсы. Поэтому, скажем, когда в Великобритании дают грант на исследовательский проект, обязательным условием работы по этому гранту является то, что исследователь должен представлять свои результаты широкой публике. Проводятся специальные тренинги для подготовки ученых к такого рода деятельности. Так что контакт между научным сообществом и обществом в целом – это сегодня очень чувствительная материя.

Б.И. Пружинин: Вот здесь я еще раз хочу вмешаться, ибо мы опять напрямую затрагиваем тему состояния современной науки. Статья 10 Декларации ведь чего требует от ученого? Она требует: обосновывай прикладной смысл своих исследований, объясняй обществу, чего ждать от твоих изысканий в практически-жизненном плане. Что за истину ты отыскал? И понятно, что если ограничиться этим истолкованием статьи, в ней проявятся приспособленческие смыслы. И они вполне могут стать главными. Ибо за этими смыслами – вполне реальные черты нынешнего состояния науки. Но ведь не все черты. И потому здесь, в этом требовании Декларации скрыта проблема. Эксплицировать бы ее.

Мне представляется, что вообще главная проблема, которую «ставит» эта Декларация, очень определенно была сформулирована Владимиром Натановичем: к кому эта Декларация обращена? Точнее, кому она по сути своей нужна, кем она востребована? Я имею в виду не инструментальное её употребление (здесь может быть всякое) и даже не просвещение начинающих ученых, а именно этико-политический статус Слова – тот символический смысл, о котором говорила Ирина Вигеновна. Внятно сказанное и услышанное всеми Слово становится символом, обретает статус нормы для сообщества. Это не значит, что сообщество начнет им сразу и активно пользоваться и в своем быту ему следовать. Не дай бог, как говорится. Вопрос в том, будет ли оно возведено в статус нравственных координат сообществом ученых и обществом в целом.

Ведь Декларация (со всеми возможными оговорками) описывает условия существования науки как культурного феномена. Целенаправленное нарушение содержащихся в ней норм неизбежно ведет к краху науки как культурного феномена. Вопрос в том, способны ли ученые удержать эти принципы, готовы ли они, члены этого сообщества и общества в целом, предпринять усилие, позволяющее сохранить сообщество и науку?

С В.Н. Порусом можно соглашаться или не соглашаться в ответе на этот вопрос. Он считает, что сообщество ученых, да и общество в целом, на такое усилие не способны. И многое говорит в пользу его позиции. Возможен, однако, и иной, более оптимистический ответ. В конце концов, вспомним, в каком состоянии Моисей застал свой народ, когда вернулся к нему со Скрижалями. А ведь приняли. Речь-то ведь шла о выживании сообщества… А Нагорная проповедь! Ведь она вообще требует от людей такого, что просто невыполнимо в быту.

Я думаю, что, когда речь идет о нормах этических или близких к ним по культурному статусу, апелляции к эмпирическому положению дел не очень уместны. Поясню. Я для студентов придумал такой прибор – «моралеметр». Он способен замерять степень следования моральным нормам. Так вот, если сделать единовременный замер, то мы наверняка обнаружим, что в 99 случаях из 100 эти нормы в жизни нарушаются. Привираем мы, например, постоянно. Но ведь и жить рядом с человеком, который все время пытается говорить правду (как он ее понимает), просто невыносимо. В автобусе, скажем, воспитанный человек врет вам: мол, ничего-ничего, мне удобно. Хам же говорит вам правду… Но норма-то сохраняется. Мы знаем, что от нас требует эта норма, и принимаем это требование. Иногда даже действуем в соответствии с этим требованием. Во всяком случае, стремимся к этому. Ведь только так и возможно общежитие.

Я этот пример привожу студентам, чтобы обосновать статус истины. Проблема ведь в том и состоит, что многое сегодня говорит в пользу размывания ее культурного статуса. Здесь есть вполне объективные, эмпирически фиксируемые тенденции – процессы, идущие в современной науке. В науке не просто нарастает прикладная составляющая – эта составляющая становится самодовлеющей. Соответственно, меняется эпистемологический статус знания, формируются иные, прагматически ориентированные познавательные установки, возрастает роль финансирующих инстанций (заказчика). В научном сообществе складывается иной интеллектуальный и моральный климат. Скажем, повествовать общественности о возможных приложениях результата своего исследования – дело для ученого необходимое и общественно благое, а утаивать методы достижения этих результатов (т.е. не вводить полученное знание в систему научных коммуникаций) – дело вполне допустимое.

Мы с Натальей Ивановной Кузнецовой давно спорим на этот счет. Она считает, что изменения эти не меняют принципиальную суть науки. Но вот здесь она как бы согласилась с тем, что на фоне атомной бомбы истина перестает быть абсолютной ценностью. Однако как возможно научное познание без истины? Дело в том, что поиск истины – это не просто удовлетворение природного человеческого любопытства, не просто ориентировочный рефлекс. Истина – культурное понятие. И в культуре, где это понятие принималось, способы ее достижения также всегда культурно регулировались. Биоэксперимент можно ставить над собой или над существом, которое выведено из разряда моральных запретов. Конечно, все эти регулятивы менялись. Но Истина-то оставалась в культуре. Сегодня, однако, видимо, время очень больших перемен. О чем сегодня идет речь – о культурном ограничении одной культурной ценности другой, о регулировании культурных отношений или о том, что наука перестала быть культурной ценностью и истина заменяется практической эффективностью? В последнем случае мы окажемся уже в другой культуре (где, кстати, совершенствование технологий может и продолжиться и важность проблемы, которую мы здесь обсуждаем, определяется еще и тем, что технологии сегодня множатся вне контроля общества).

И все же я думаю, что если эта Декларация нас «завела» на обсуждение всех этих проблем, то будущее нашей культуры не столь безнадежно, как кажется. Спасибо за ее разработку Б.Г. Юдину, Р.Г. Апресяну и всем, кто участвовал в этом деле. Полагаю, Декларацию надо публиковать. И обсуждать, обсуждать, обсуждать!

М.Б. Сапунов: Хочу обратить внимание участников круглого стола, что сегодня у нас произошло знаменательное событие. Усилиями ведущих журналов состоялся серьезный обмен мнениями по фундаментальным проблемам нашей профессии. Сотрудничество журналов в этом плане, надеюсь, продолжится и в дальнейшем. Спасибо всем за плодотворную дискуссию.

 

 
« Пред.   След. »